Честь полностью

Здоровый глаз Мины был кротким и боязливым, как у олененка, и Смита сделала над собой усилие, чтобы продолжать смотреть в ее изуродованное лицо и не отводить взгляд. По левой стороне ее лица словно сошел поток лавы, разрушив все на своем пути. Он тек с середины лба, навек закрыл левый глаз, расплавил левую щеку и остановился под левой губой. Хирурги сделали все, что смогли, но работали неуклюже, будто сами понимали, что поделать ничего нельзя. Сидя в убогой лачуге Мины, Смита чувствовала на себе неодобрительный взгляд ее свекрови: та злилась, что они с Моханом явились без предупреждения. Единственным светлым пятном в тесной мрачной хижине была дочка Мины — Абру; та тихо сидела в уголке и иногда подходила к матери и садилась ей на колени. Иногда она брала прядь ее волос и засовывала в рот; здоровый глаз Мины при этом добрел.

— Как дела у Шэннон? — спросила Мина. Голос у нее был мягкий, тихий, разобрать слова было непросто.

— У нее все хорошо. Ей уже не так больно. Передает привет.

— Я буду за нее молиться. — Мина закусила губу. — Она обещала приехать, — пробормотала она, — когда судья вынесет вердикт.

— Извините. — Смита незаметно достала блокнот. — Что вы думаете? — спросила она. — По поводу вердикта.

Свекровь не дала Мине ответить.

— Ха! Иностранка обещала нам пять тысяч рупий. За репортаж. И где эти деньги?

Смита не сводила глаз с Мины; та посмотрела на нее и коротко, почти незаметно покачала головой. Смита повернулась к свекрови.

— Мы не платим героям статей, джи, — объяснила она и порадовалась, что еще может что-то сказать на хинди. — Вы, видимо, неправильно поняли, что сказала моя коллега.

— Арре, вах! — враждебно прошипела женщина. — Сидишь в моем доме и смеешь обвинять меня во лжи?

— Амми^[29], — Мина немного повысила голос, — хватит про деньги. Это недостойно.

Смита не все поняла из череды проклятий, обрушившихся на голову Мины, но от тона «амми» ей стало не по себе.

— Бешарам^[30], бесстыжая шлюха! — шипела та. — Сначала она убивает моего сына, теперь не уважает меня! Расселась тут, как махарани^[31], пирует на моих костях и еще имеет наглость перечить! Надо было бросить тебя подыхать в больнице, а не бороться, чтобы тебе спасли!

Правый уголок рта Мины скривился в горькой усмешке.

— Вы даже в больницу ко мне не приходили, амми. Зачем врете?

Старуха взяла стоявшую в углу комнаты метлу и ударила Мину.

— Эй! — Смита вскочила.

— Бай^[32], — сказал Мохан. — Что вы делаете? Прекратите сейчас же.

Старуха повернулась к Мохану и заговорила жалобным тоном.

— А что прикажете делать, сет^[33]? Мой сын сгорел заживо на моих глазах. Каждый день я вопрошаю Господа, почему тот сначала не выколол мне глаза, чтобы я не видела этого душераздирающего зрелища! Потом младший сын, который спас жизнь этой неблагодарной твари, бежал из деревни. Мы лишились дохода. Мы бедняки, сет! Клянусь могилой покойного мужа, у нас была договоренность с той американкой…

Смита быстро прикинула в уме. Она хотела поговорить с Миной на улице, подальше от свекрови. Пока что ее хинди оказался на уровне. Если Мина скажет что-то непонятное, можно записать, как звучит это слово, и потом спросить Мохана. Пусть остается в хижине и отбивается от амми. Она поднялась.

— Давай прогуляемся и подышим воздухом, — сказала она Мине.

Мина засомневалась и инстинктивно повернулась к Мохану, словно спрашивая разрешения. Тот взглянул на Смиту.

— Справишься? — спросил он. Она кивнула, и он улыбнулся Мине. — Ступай на улицу, сестра, — сказал он. — Мы с амми потолкуем.

Они вышли из мрачной убогой хижины, и в глаза ударил яркий дневной свет. Мина взяла на руки дочь и подвела Смиту к плетеной ротанговой кушетке. Смита села, а Мина опустилась перед ней на корточки.

— Что ты делаешь? — спросила Смита и похлопала по кушетке. — Садись рядом.

— В моей старой деревне мы всегда садились ниже людей более высокого положения, мэмсахиб, — объяснила Мина. — Таков обычай.

— Но ты уже не в той деревне, Мина. У мусульман же нет деления на касты, верно? — Смита снова похлопала по кушетке. — Садись.

Мина подхватила дочь, воровато огляделась, усадила Абру рядом со Смитой и села сама. Малышка сосала большой палец и совсем не замечала смущения матери.

— Сколько твоей дочери?

— Пятнадцать месяцев.

— Красивая. — Смита погладила малышку по голове.

Мина просияла.

— Ай. Кхубсурат^[34], как ее отец. Когда смотрю на нее, всякий раз вспоминаю своего Абдула.

— То, что с тобой случилось, ужасно, — пробормотала Смита и поморщилась от банальности своих слов. Но ей нужно было как-то перейти к теме интервью.

Мина, кажется, ее не слышала.

— Я говорила Абдулу, чтобы он забыл обо мне, мэмсахиб. Говорила, что братья никогда не разрешат нам пожениться. Но Абдул верил, что мир чист, как его сердце. Клялся, что выпьет яд и покончит с собой, если я за него не выйду. — Она безжизненно рассмеялась. — А все равно вышло, что я его убила.

— Ты его не убивала. Ты жертва, как и он.

Мина кивнула.