Честь полностью

— То же самое сказала Анджали. Когда впервые пришла ко мне в больницу. Мне было так больно — казалось, у меня тела нет. Как будто я сама превратилась в огонь. Из-за боли даже имени своего не помнила. Когда мне меняли повязки, кожа отклеивалась с марлей. А стоило зажмуриться, я видела Абдула. Его тело, похожее на цветущее дерево, только вместо цветов — огонь.

— Значит, ты почти сразу познакомилась с Анджали?

— Да. Она — моя богиня. Это она перевела меня в большую больницу. Она собрала деньги и оплатила мои операции. А главное, она помогла сохранить мою маленькую Абру. Врачи хотели от нее избавиться. Срок был совсем маленький, мэмсахиб. Врачи решили, что от ребенка нужно избавиться, чтобы спасти мне жизнь. Только Анджали поинтересовалась, чего хочу я. А я хоть и не могла говорить, велела не трогать ребенка. Это ее самый большой мне подарок. Не было бы моей Абру, я решила бы, что Абдул навек меня покинул.

У Смиты вдруг закружилась голова — может, оттого, что она сидела на солнцепеке. Она на миг закрыла глаза, и Мина тут же заметила, что ей нехорошо.

— Хотите стакан воды, мэм? — Она уже почти поднялась, не дождавшись ответа Смиты, потом снова села. — Или вам не позволено пить из наших чашек?

Смита не сразу поняла, что имела в виду Мина; а спрашивала она о том, станет ли Смита, индуистка, пить и есть в мусульманском доме. Мина, должно быть, догадалась о ее касте и вероисповеданию по имени. Боже правый. Ничего не изменилось с тех пор, как Смита уехала из Индии. Эта страна с ее кастами, классами, религиозными предрассудками законсервировалась во времени. Смита взглянула в изуродованное лицо Мины и поняла, что ее неприязнь к этим обычаям — тоже признак привилегий. Неужели она решила, что Индия изменилась лишь потому, что ей самой удалось отсюда сбежать?

— Я могу пить из любых чашек, Мина, — ответила она. — Но сейчас не хочу, спасибо. Не хочу, чтобы ты снова шла в дом. Ни к чему тревожить твою свекровь.

Они понимающе переглянулись.

Через несколько минут Мина спросила:

— Вы напишете статью в свою газету, как Шэннон?

— Да. Мы с Шэннон работаем в одной редакции.

Мина нахмурилась.

— Но ведь газета Шэннон американская.

— Да. Я тоже живу в Америке. А в Индию приехала, потому что…

— Индийцам что, разрешают писать статьи в американские газеты? — ахнула Мина.

— Да, конечно. У нас работают люди разных национальностей.

— А как же старейшины вашей деревни? Они ни разу не пытались помешать вам ходить на работу?

— Я живу в большом городе, Мина. Большом, как Мумбаи. У нас там нет старейшин, — ответила Смита и поняла, что Мина совсем ничего не знает о мире.

— Ача? — изумилась Мина. — Тогда буду молиться Господу, чтобы вы поднялись еще выше, мэмсахиб.

Смита постучала указательным пальцем по тонкому запястью Мины.

— Довольно обо мне, — сказала она. — Расскажи о себе. Как ты себя чувствуешь? Анджали говорит, что вердикт могут огласить со дня на день. Ты волнуешься?

Молодая женщина смотрела на свое запястье в том месте, где его коснулась Смита.

— Да, очень. Даже если судья признает братьев виновными…

— То что?

Мина подняла голову и посмотрела на Смиту в упор.

— Если их признают виновными, останется еще много людей, желающих мне зла. Люди из моей старой деревни считают, что я их опозорила. Здесь, в Бирваде, все винят меня в смерти Абдула. На таких, как мой муж и его брат Кабир, держалось это общество. Их все любили — и знакомые, и незнакомые; они вечно шутили и смеялись. И, само собой, семьи индуистов из близлежащих деревень обозлились на меня за то, что я подала в суд на братьев. Я даже на рынок не могу пойти, мэмсахиб: мне в лицо плюют.

«Наверное, это она не буквально, — подумала Смита. — Впрочем, как знать».

— Мина, — ласково проговорила она. — А ты можешь называть меня не «мэмсахиб», а по имени? Ты же называешь Шэннон по имени?

— Это другое, — с робкой улыбкой ответила Мина. — Шэннон — иностранка.

— Тогда я тоже буду называть тебя «мэмсахиб».

Мина скромно прикрыла рукой рот, рассмеявшись от такой дерзости.

— Мэмсахиб… Простите, Смита. Если амми услышит, что вы зовете меня «мэмсахиб», она грохнется в обморок.

Смеющаяся Мина сразу помолодела, хотя половина ее лица была парализована.

— Как ты проводишь время? — спросила Смита. — Что делаешь весь день?

Мина растерялась.

— Ничего. Готовлю и убираюсь для свекрови и дочки.

— Не работаешь?

Мина показала на лицо.

— С таким лицом, диди? — Смита заметила, что Мина стала называть ее диди, «старшая сестра». — Скажи, кто возьмет меня на работу? Никто не знает, как меня воспринимать. После замужества для индуистов я стала мусульманкой. Но мусульмане в этой деревне все еще считают меня индуисткой. — Она сглотнула и добавила что-то на непонятном диалекте.

— Можешь повторить? Последнее я не поняла.

Мина смахнула слезу тыльной стороной ладони.

— Я собака, которую и в дом не пускают, и с улицы гонят, — повторила она на хинди. — Понимаешь?

— Да.

— Видишь хижину, диди? — спросила Мина. — Слева от тебя? Это единственное место на этой бренной земле, где я еще чувствую себя как дома.