Через полчаса она сидела в «Си Лонж». Даже в такой ранний час в ресторане было довольно многолюдно. К ней с сияющей улыбкой подошла молодая хостес в голубом сари. «Сколько вас человек, мэм?» — спросила она и, когда Смита показала ей вытянутый указательный палец, провела ее к маленькому столику у окна. Смита огляделась: в детстве она бывала здесь с родителями и помнила скромную элегантность этого зала, ненавязчивый безупречный сервис и большие окна с видом на море. Она с удовлетворением отметила, что ресторан остался таким же красивым. Поймала взгляд мужчины за соседним столиком — его лицо сильно обгорело под мумбайским солнцем. Он криво ей улыбнулся; она притворилась, что не заметила. Посмотрела в окно и заморгала, смахивая навернувшиеся слезы. Сидя в «Си Лонж», она невольно вспомнила мать — учтивую, благовоспитанную. Смита была в Португалии на конференции по женским вопросам, когда мама умерла; позвонил старший брат Смиты Рохит и сообщил ей дурную весть, а она накричала на него, стала ругаться и выплеснула на него свое безумное горе. Но сейчас, сидя в любимом мамином ресторане, Смита согрелась воспоминаниями о том, как они приходили сюда в субботу после обеда и мама заказывала свой любимый клаб-сэндвич с цыпленком, а папа потягивал пиво «Кингфишер».
Ей даже захотелось заказать клаб-сэндвич в память о маме, хотя на завтрак его есть было не принято. Но вместо этого она заказала кофе и омлет со шпинатом. Официант поставил перед ней тарелку с аккуратностью и точностью механика, меняющего запчасть в двигателе. «Желаете что-нибудь еще, мэм?» — почтительно спросил он. Он был всего на год или два ее старше, но она чуть зубами не заскрипела от его подобострастной манеры, типичной для индийцев из рабочего класса, когда те общались с богатыми людьми. Однако, быстро осмотревшись, она убедилась, что больше никому — ни немцам, ни британцам, которых в зале было много, ни дородным индийским бизнесменам, завтракающим с клиентами, — льстивая манера официантов, похоже, не претила; напротив, они воспринимали ее как должное. Она заметила, как посетители щелкали пальцами, подзывая обслугу; заметила и их пренебрежительный тон.
— Нет, спасибо, — ответила она. — Выглядит очень вкусно.
Наградой ей стала искренняя счастливая улыбка.
— Приятного аппетита, мэм, — сказал он и, пятясь, ушел, молчаливый, как призрак.
Смита отпила кофе и облизала пенку с верхней губы. Она пробовала кофе по всему миру, но у этой чашки «Нескафе» был чудный вкус. Она знала, что в Нью-Йорке ее бы засмеяли. «Это же растворимый кофе, Смита, ты что?» — сказала бы Дженна за бранчем в кафе «Роуз Уотер» в Парк-Слоуп[2], но поделать ничего не могла. Родители разрешили Смите пить кофе только в последний год перед отъездом из Индии, и то лишь несколько глотков из отцовской чашки, когда тот сидел и проверял тетради. Один глоток перенес ее в их большую солнечную квартиру на Колабе, в двух шагах от «Тадж-Махала»: воскресное утро, родители у стереосистемы в гостиной по-дружески спорят, поставить ли Баха и Бетховена или мамины
Где сейчас Решма? Наверное, по-прежнему живет в этом городе с населением двадцать миллионов человек и работает на другую семью. Поддерживала ли мама связь с Решмой после переезда в Штаты? Смита не знала. Они так старались забыть все, что осталось позади, и построить в Америке новую жизнь. Может, и хорошо, что она не знает, где их старая повариха.
Решма часто сопровождала их к «Воротам Индии» и присматривала за Смитой, пока та играла под аркой. По вечерам на набережную выходила половина метрополиса; в воздухе витал запах жареной кукурузы. Смита тянула отца за тунику и упрашивала купить смесь арахиса и нута, жаренных в песке. Уличный торговец насыпал орешки в бумажный конвертик и закручивал нижнюю часть маленьким хвостиком, а потом торжественно ей вручал. А сумеречные вечера в сезон дождей, когда искристое солнце угольками рассыпалось по небу, окрашивая город оранжевым сиянием? За все годы путешествий она нигде не видела таких сумерек, как в детстве.
Официант откашлялся, пытаясь привлечь ее внимание.
— Убрать тарелку, мэм? — спросил он. — Вам все понравилось?
Она повернулась к нему.
— Да, спасибо. — Она улыбнулась. — А можно еще кофе?
— Конечно, мэм. Вам понравилось?
Она услышала гордость в его голосе — нет, даже не гордость, он говорил как хозяин, — и ее это тронуло. Ей захотелось расспросить его о жизни: сколько он зарабатывает, в каких условиях живет. Но она заметила, что в ресторане прибывает народу.
— Да, очень, — ответила она. — Такого кофе нигде больше нет.
Он кивнул.
— А откуда вы, мэм? — застенчиво спросил он.
— Из Америки.
— Так я и думал. Хотя тут больше туристов из Европы.
