Она завидовала Шэннон: та работала корреспондентом южноазиатской газеты и могла пустить корни и подружиться с местными. Сама Смита занималась гендерными темами и почти никогда не задерживалась в одном месте больше чем на неделю-две. Двух недель было мало, чтобы семена дружбы дали ростки. Она посмотрела на чемодан, который нес Мохан. Удивится ли он, узнав, что в Нью-Йорке у нее было еще два таких же чемодана, полностью укомплектованных, чтобы в любой момент можно было сняться с места?
Мохан что-то рассказывал про Шэннон, и Смита заставила себя прислушаться. Когда Шэннон позвонила ему из больницы, сказал он, голос у нее был испуганный; он тут же поехал к ней. Смита кивнула. Она вспомнила, как лежала в больнице в Рио с гриппом, как одиноко было болеть в чужой стране. А по сравнению с индийскими больницами бразильская наверняка была раем. Шэннон работала в Индии уже… сколько? Года три? Но Смита все равно не представляла, что чувствует человек, которому предстоит операция в чужой стране, где у Шэннон никого не было.
— А какие условия в больнице? — спросила она Мохана. — Хорошие? С ней все будет в порядке?
Мохан остановился, повернулся и посмотрел на нее, подняв брови.
— Да, конечно. Она в больнице «Брич Кэнди». Это одна из лучших клиник в городе. В Индии хорошие врачи, одни из лучших в мире. У нас теперь центр медицинского туризма, вы разве не знаете?
Она удивилась, что он так обиделся, так резко отреагировал, — она замечала это свойство у папиных друзей-индийцев, даже у тех — особенно у тех, — кто долго жил в Штатах.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала она.
— Все в порядке. Многие до сих пор считают Индию отсталой.
Она закусила губу, чтобы ненароком не сказать то, что вертелось на языке:
— Красивый у вас новый аэропорт, — примирительно произнесла она. — Большинству американских аэропортов до него как до Луны.
— Да. Как пятизвездочный отель.
Они подошли к маленькой красной машине; Мохан отпер ее. Забросил чемодан в багажник и спросил:
— Хотите сесть спереди или сзади?
Она удивленно взглянула на него.
— Спереди, если вы не против.
— Конечно. — Хотя его лицо оставалось бесстрастным, Смита услышала, как голос его насмешливо дрогнул. — Я просто подумал… раз вы решили, что я шофер Шэннон, может, захотите ехать сзади.
— Простите, — пробормотала она.
Он выехал с парковки, перестроился в нужную полосу и тихо выругался, попав в затор на выезде из аэропорта.
— Даже ночью так много машин, — заметила Смита.
Он раздраженно щелкнул языком.
— Да уж. Пробки в Мумбаи — отдельная боль. — Он повернулся к ней. — Но не переживайте. Выедем на главную дорогу, и станет лучше. До отеля домчим с ветерком.
— Вы там рядом живете?
— Я? Нет. Я живу в Дадаре. Это ближе к аэропорту, чем ваш отель.
— Ох, — воскликнула она, — как неловко! Надо было мне просто взять такси.
— Нет-нет. Ночью женщине опасно садиться одной в такси. И это же Индия. Нельзя допустить, чтобы гостья ехала из аэропорта на такси.
Она вспомнила родителей: зимой в Огайо те встречали гостей в аэропорту Колумба и в слякоть, и в снегопад. Пресловутое индийское гостеприимство существовало на самом деле.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что. — Он покрутил регулятор кондиционера. — Температура нормальная? Не жарко? Не холодно?
— Можно чуть прохладнее? Ужасная жара, просто не верится, даже в январе.
Мохан коротко взглянул на нее.
— Прелести глобального потепления. Подарок богатых стран вроде вашей бедным вроде нашей.
«Неужто он из националистов, — подумала она, — как друг отца Ракеш, который поносил Запад на все лады и уже сорок лет планировал неминуемое возвращение на родину?» Но Мохан говорил правду. Она сама часто рассуждала так же.
— Да, — согласилась она, не желая ввязываться в политические дебаты. Слишком она устала, веки отяжелели; ее клонило в сон.
Мохан, должно быть, почувствовал ее усталость.
— Если хотите, можете поспать, — сказал он. — Еще полчаса ехать.
— Да ничего, — ответила она, встряхнула головой и начала разглядывать длинный ряд лачуг, построенных прямо на тротуаре. Даже в такой поздний час мужчины в майках и саронгах стояли в разинутых ртах хижин, освещенных керосиновыми лампами. Смита закусила губу. Она привыкла к нищете третьего мира, но виды, мимо которых они проезжали сейчас, ничуть не изменились со времен ее детства. Она словно ехала мимо тех же трущоб и тех же людей, что и двадцать лет назад, в 1998 году, когда они с семьей направлялись в аэропорт. Где та новая Индия эпохи глобализации, о которой она так много читала?
— Государство выплатило жителям трущоб компенсации, чтобы они освободили жилье и переехали в муниципальные дома, — сказал Мохан. — Но они отказались.
— Серьезно?
— Так мне сказали. А в демократической стране разве можно заставить кого-то переехать?
