Ха-ха-ха, мокроступы! Какая потеха! Кто мог даже предположить такую глупость, что столь дурацкое слово приживется? А интересно, почему глупость-то? Самокат и паровоз прижились – и ничего. Мокроступы совершенно в том же духе. Повезло бы больше – и никто бы не смеялся, а, наоборот, потешались бы над тем, что за уморительное слово было когда-то – не то галоши, не то калоши. Вместо нормальных обычных мокроступов.
А какой-нибудь летчик? Слово используется где-то с 1910 года (“Реалисты на руках перенесли его из экипажа к аэроплану, взобравшись на который летчик на открытом воздухе прочел лекцию об авиации”; “Московские ведомости”, 1910), но еще в 1912 году Блок называет стихотворение “Авиатор” и использует в нем слово летун. Видимо, какое-то время слово летчик казалось странным и искусственным. Наверно, летчик вместо авиатор – это было как мокроступы вместо калош. Не зря же возникла легенда, что слово летчик изобрел поэт Хлебников в 1915 году. В 1984 году Б. Слуцкий писал:
“Понадобилось перешагнуть порогнебес,чтобы без всяких отсрочекслово “летун” придумал Блоки Хлебников чуть поправил:“Летчик”.(Мудрость языка)Мой любимый сюжет с неприжившимся словом – это печальная история слова неделимое. Как часто случалось в русском языке, одно и то же слово и заимствовалось, и калькировалось. Иной раз приживались оба, распределив между собой сферы влияния (как объект и предмет). Французское individu, восходящее к латинскому individuus (“неразделимый, неделимый”), было вполне усвоено русским языком (индивид, индивидуум, индивидуальность). Хотя тоже, между прочим, не сразу приладились, как его склонять-то. Сначала писали: индивидуов, индивидуам. Ну, потом приспособили – ненужное отрезали, суффиксов прилепили. Однако в языке любомудров стала использоваться и калька – неделимое, точный перевод этого individu. Например, у Н. В. Станкевича в письме А. М. Неверову (“Моя метафизика”, 1833):
“Целое природы составлено из неделимых; каждое неделимое живет на основании общих законов, есть часть общей жизни природы… ‹…› Многие неделимые не сознают себя.
В дневнике А. В. Никитенко под 1841 годом:
“Не целое живет, а живут неделимые, которые одни могут страдать или не страдать. Заботьтесь же о неделимых, а целое всегда будет, так или иначе хорошо, независимо от вашей воли.
В книге К. П. Зеленецкого “Опыт исследования некоторых теоретических вопросов” (1836) читаем:
“Сие-то преимущественное, исключительное начало в истории народа сообщает ему особый его характер, неделимость, национальность и отличает его всем этим от других народов.
Значение это просуществовало в русском языке достаточно долго, хотя потом уже в качестве редкого. Так, Даль использует его для толкования слова особь: “Особь – неделимое, индивид; всякое отдельное существо или растенье”. А вот дневниковая запись Пришвина: “Реальность в мире одна – это творческая личность (творческое неделимое)”, 1928). Или у Бердяева: “Индивидуум есть неделимое, атом” (“Проблема человека”, 1936).
Однако в целом можно сказать, что слово неделимое в этом значении в русском языке не прижилось. Причина, видимо, кроется в сбивающей с толку внутренней форме слова. Как и латинский прототип, неделимое призвано было выражать идею того, что далее не делится, то есть единицы, или, как у Бердяева, атома, или кванта. Но из-за внутренней формы это слово тяготело к выражению несколько иной идеи – идеи слитности, цельности, неразрывной связи; то есть не единицы, а единства. Впрочем, и сам европейский прототип слова неделимое оказался носителем двух разных идей, постепенно дрейфуя от “схоластического” понимания в смысле “единица” к “романтическому” пониманию в смысле “единство”.
