Вслед за Белинским словом начал пользоваться в своих литературных произведениях весь кружок Белинского, а затем и вся передовая русская критика 50–60-х годов XIX века. К 60-м годам оно вошло в литературную норму. У И. С. Тургенева в статье “По поводу «Отцов и детей»” (1869) читаем:
“…В то время, как одни обвиняют меня в оскорблении молодого поколения, в отсталости, в мракобесии… – другие, напротив, с негодованием упрекают меня в низкопоклонстве перед самым этим молодым поколением.
Замечательно, сколько всего сошлось в слове мракобесие: и греческий субстрат, и французский прототип, и лингвистическая активность Белинского. И главное – как ясно видно в этом слове его время, как дышит оно верой в разум, в просвещение и прогресс. Тут нельзя не вспомнить Пушкина:
“Как эта лампада бледнеетПред ясным восходом зари,Так ложная мудрость мерцает и тлеетПред солнцем бессмертным ума.Да здравствует солнце, да скроется тьма!(Вакхическая песня)Так что напрасно журналисты хихикают по поводу спикерского словоупотребления. И вовсе не случайно он ляпнул про мракобесие. Тут все дело в том, что считать светом, а что – тьмой. Почему бы не решить, что Комиссия по лженауке, созданная, кстати, по инициативе нобелевского лауреата В. Л. Гинзбурга, – это гнездо врагов просвещения и поборников невежества, а изобретатель вечного двигателя Петрик – светоч передовой научной мысли. Он практически Прометей, а академики – злобные обскуранты и гасители. Коперника, Галилея, Джордано Бруно тоже ведь в свое время не признавали.
А впрочем… Как говорят, Грызлов и Петрик – соавторы суперпатента на суперинновационный суперфильтр… Может быть, дело было вообще не в каком-то особом светолюбии спикера? Тут напрашивается слово в духе передовой публицистики XIX века – скажем, сребробесие.
[2010]<p>Урбанистическое</p>Когда зимой 2012 года начались массовые митинги, было много разговоров о том, что протест людей, вышедших на Болотную площадь и на проспект Сахарова, по своей сути не политический, а гражданский. Эта фраза дает повод лишний раз задуматься о неисповедимых путях слов. Дело в том, что слова политик и гражданин аналогичного происхождения. Первое связано с греческим полис – город (отсюда же и метрополитен, и полиция, и -поль в названиях городов), а второе – с церковнославянским град – тоже город. Собственно, это не случайное сходство: русское слово и было в этом значении калькой с греческого.
Более того, в русском языке есть еще слово мещанин, которое происходит от слова место в старом значении “город” (по-польски город и сейчас miasto – да, кстати, вспомним и русские слова местечко, местечковый), а также и слово бюргер (понятное дело, от немецкого бурга, то есть города); оно же, собственно, только во французском варианте, – слово буржуа. Не говоря уже о слове горожанин, про которое, впрочем, позже. Я не буду выходить за пределы русского языка, но читатель, несомненно, уже подумал о том, что слова citizen или там citoyen (гражданин) вызывают в памяти слово city, а там недалеко и до слова цитадель, не Михалковым будь помянуто.
Ну ладно, оставим в покое политику: древнегреческие полисы были городами-государствами, и в производных этого слова идея города и идея государства разошлись задолго до попадания в русский язык. Но как поразительно непохожи совершенно уже аналогичные по устройству русские слова горожанин, гражданин и мещанин!
Горожанин – просто житель города, и не более того.
Гражданин – слово с весьма бурной историей. Еще во времена Павла I высочайше предписывалось слова гражданин не употреблять. А вот цитата из рассказа Н. С. Лескова “Кадетский монастырь”:
“Книжечка всеобщей истории, не знаю кем составленная, была у нас едва ли не в двадцать страничек, и на обертке ее было обозначено: “для воинов и для жителей”. Прежде она была надписана: “для воинов и для граждан” – так надписал ее искусный составитель, – но это было кем-то признано за неудобное и вместо “для граждан” было поставлено “для жителей” (1880).
