На рубеже веков (XIX и XX) по инициативе министра финансов С. Ю. Витте было решено заменить водочный акциз государственной винной монополией. Питейным заведениям в основном разрешалось продавать только казенную водку, причем в запечатанной посуде и без наценки. В Москве и Московской губернии действие монополии началось с 1 июля 1901 года. Как писал один из критиков режима,
“до винной монополии продавались наименьшей мерою только полубутылки, т. называемые сороковки.
Витте вводит еще меньшую меру в 1/100 и даже 1/200 ведра, которые стоят каких-нибудь 8 и даже 4 копейки. И народ вполне справедливо назвал первую “жуликом”, а вторую “мерзавчиком”.
Действительно, эти ничтожные дозы водки начали у нищего вытягивать последнюю копейку! ‹…› Народ этими ничтожными дозами алкоголя, стоящими гроши, постоянно вводится во искушение; и за маленькой дозой водки, если имеются деньги, по роковой необходимости следуют все большие и большие, а затем помимо воли – и бесшабашный разгул (А. Шипов.
Но вернемся к нашей задаче. Ответ, если ориентироваться на, грубо говоря, послереволюционное словоупотребление, будет таким:
Каждый год 5 марта я с утра, даже с ночи еще, читаю в интернете сообщения типа: “С всемирным днем Чейна и Стокса!”, “Чейну и Стоксу слава!” Правда, когда 5 марта 2012 года был митинг на Пушкинской и у меня был плакат “5 марта. Дыхание Чейн-Стокса”, я убедилась, что понимают его, увы, не многие – особенно среди молодежи. Помню, как фотограф Илья Варламов равнодушно скользнул по моему плакату взглядом и решительно направился фотографировать человека-яйцо. Но зато те, кто понимал, те ОЧЕНЬ понимали. Особенно старики. Подходили, улыбались, кивали: “Мы помним. Каждый год отмечаем”. Поэтому я расскажу, поскольку очень хочу, чтобы все знали про Чейна и Стокса. Ну, а те, кто и без меня знал, те не будут в претензии.
Утром 5 марта 1953 года в очередном бюллетене о состоянии здоровья “родного товарища Сталина” диктор Левитан сообщил, что у него “наступило чейнстоксово дыхание”. Широкие народные массы не знали, что этот вид дыхания, названный в честь двух шотландских врачей, означает скорое наступление смерти. Но кое-кто, конечно, знал. И сказал близким: всё, мол, агония. На эту тему есть много историй. Особенно популярна среди интеллигенции была история математика и философа Юрия Гастева про диссертацию.
Юрий Алексеевич Гастев (1928–1993) – сын известного пролетарского поэта и создателя теории НОТ (научной организации труда), расстрелянного в 1939-м, отбывал срок в 1945–1949 годах. И вот в описываемый день врач, сосед Гастева по туберкулезной палате санатория в Прибалтике, где тот лечился, услышав бюллетень, “аж вскочил: Чейн-Стокс – парень исключительно надежный, ни разу еще не подвел. Пора сбегать!” Завмаг-эстонец лишь спросил: “Расфе уше? Там какой-то тыкание…”, но получив ответ: “Все в порядке!”, вынес водку и не взял денег: “…Та прихотите, пошалуйста, кокта только сакотите!” Таким образом, обмывание генералиссимуса произошло за несколько часов до официального объявления о его смерти (см.: Ю. Гастев.
