Несколько лет назад, когда Россия не была еще не-Европой, министр иностранных дел Лавров в одном выступлении произнес следующее: “Толстой сказал, что ответом на вызов петровской модернизации был гений Пушкина”. Прозвучало настолько модернизированно (слова вызов, модернизация), что я подумала: не иначе как этот фрагмент министр взял из речи, которая изначально была написана по-английски некоторое время назад, так что сама русская цитата уже подзабылась. Получилось, как в моей любимой истории про Брежнева и Индиру Ганди: Индира Ганди на встрече с Брежневым произнесла слова, которые переводчик перевел так: “Как сказал ваш поэт Тютчев, счастлив тот, кто пришел в этот мир, когда решается его судьба”. Имелись в виду, естественно, строки из тютчевского стихотворения “Цицерон”: “Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые! – Помните, дальше еще: – Его призвали всеблагие / Как собеседника на пир” (есть у Тютчева, правда, и вариант “Счастли́в, кто посетил…”, но в нашей истории лучше смотрится блажен). Из этого сюжета выросла целая лингвистическая игра, в которой известные строки даются как бы в обратном переводе и надо восстановить оригинал: ну, например, “Не надо меня провоцировать без необходимости” (Баратынский. “Не искушай меня без нужды”).
Так на какую же цитату ссылался Лавров? У меня есть научная гипотеза. Рискну предположить, что имеется в виду знаменитая “Пушкинская речь” Достоевского, произнесенная в 1880 году по случаю открытия памятника Пушкину в Москве:
“Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом.
То, что это Достоевский, а не Толстой, значения не имеет. Как известно, в русской культуре, вообще склонной к разного рода дуальностям, и некоторые писатели ходят парами: Толстой – Достоевский, Ахматова – Цветаева, Пастернак – Мандельштам. Ну, Пушкин, правда, на особом положении: ему часто приписывают все, написанное русскими поэтами. В частности, и про “минуты роковые” – тем более что тютчевского “Цицерона” он опубликовал в своем “Современнике”.
“Пушкинская речь” – один из самых важных, или опять же культовых, текстов русской культуры. Но такое принципиальное значение этого текста связано не с определением в нем места Пушкина в литературе, а с провозглашением “всемирной отзывчивости” как конституирующего признака русского человека:
“Нет, положительно скажу, не было поэта с такою всемирною отзывчивостью, как Пушкин ‹…›. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? ‹…› Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите.
В общем, как напишет позже Блок,
“Мы любим всё – и жар холодных числ,И дар божественных видений,Нам внятно всё – и острый галльский смысл,И сумрачный германский гений…Мы помним всё – парижских улиц ад,И венецьянские прохлады,Лимонных рощ далекий аромат,И Кельна дымные громады…Блоковские “Скифы”, впрочем, – привет в большей степени Владимиру Соловьеву, чем Достоевскому.
