Вначале настроение Руперта озадачивало ее. Он прислал несколько писем. Два из них очень сдержанные по тону, полные озабоченности и сомнений по поводу ее чувств, страха перед возможностью причинить ей боль. Остальные — безумные, экстатически яростные излияния, насыщенные любовью, отчаянием и мольбами. На бумаге Руперт был виртуозен в проявлениях страсти, но, увидев ее, становился прискорбно косноязычным. Следуя его просьбе, она уничтожала присланные письма, но не могла удержаться от искушения и самые выразительные куски переписала в свою записную книжку. Руперт явно боролся с собой, и так же явно бурный, необузданный, глубоко спрятанный под внешней оболочкой Руперт начинал брать верх. Видеть его у своих ног было глубоким и острым переживанием. Жалость, сочувствие и восторг затопляли ее. И в душе снова звенела давно замолкшая струна счастья.
Морган свойственно было в каждый момент отдавать все внимание только чему-то одному и не только не беспокоиться о других аспектах ситуации, но и почти не замечать их. Преисполненная уверенности, что сейчас нужно отдавать все свое внимание Руперту, она без труда отодвинула в сторону мысли о Хильде, о Питере, о Таллисе. Разумеется, помнила, что они существуют и тоже имеют свои притязания, но выносила их в какое-то иное временное измерение. Они были «в системе ожидания», и, проводя время с Рупертом, Морган не чувствовала, что в эти же самые часы и минуты Хильда находится совсем неподалеку и, может быть, недоумевает, где же сейчас ее муж. С мыслями о Джулиусе все обстояло иначе. В ее сознании он, как и прежде, занимал большое и важное место, странным образом непосредственно связанное с ее новыми чувствами. С чего бы это? — недоумевала Морган. Связана ли отгадка с тем, что Джулиус отпустил меня на свободу, и это — мой первый шаг в свободной жизни? Или все дело в том, что, принимая любовь Руперта, я как бы свожу счеты с Джулиусом? Ей ужасно хотелось обсудить это с ним. Ему было бы так интересно! Очень хотелось похвастаться перед ним своей победой. Но, конечно же, это было немыслимо. То, что пришло к ней, было новым, значительным. Пробиться после истории с Джулиусом к чему-то значительному и неожиданному было, само по себе, огромным достижением. Новое воздействовало на старую любовь и трансформировало ее, и это, как она чувствовала, подействовало на нее благотворно. Мысли о Таллисе не ушли, были расплывчатыми и едва ощутимыми. О Питере она вообще почти не вспоминала.
Постепенно делалось все яснее — и она принимала это осознание как знак своей неизменной способности мыслить здраво, — что и по внутренним качествам, и по манере себя вести Руперт соответствовал ей лучше, чем любой из прежних ее мужчин. Двое, сыгравшие наибольшую роль в ее жизни: Джулиус и Таллис — были, как она теперь видела, просто не созданы для нее. Джулиус — из-за чрезмерной переменчивости и властности, Таллис — из-за чрезмерной неуверенности и мягкости, а также из-за излишней, за пределами допустимого, эксцентричности. Таллис никогда не умел совладать со мной, размышляла она. Руперт, даже и в нынешней своей прострации, оставался авторитетом, которому можно легко и радостно подчиняться. Среди всей неразберихи Рупертовых страстей и ее собственных взбаламученных чувств именно эти его спокойствие и уравновешенность больше всего убеждали ее в том, что продолжать встречаться — правильно. Она понимала опасности ситуации, но не могла их почувствовать. Слишком глубокой была вера в благоразумие и добропорядочность Руперта. Возможно, именно она и создавала греющее душу чувство властного указания судьбы: того, что Руперт поможет ей провести Руперта через все поджидающие их трудности.
