— Очень интересно. От рабочих завода поступает масса ценных рационализаторских предложений.
В чем другом, а в находчивости он не нуждался!
— Еще вопрос, — напористо сказал я. — Вероятно, главный. Вы верили когда-нибудь в бога?
Он искренне удивился:
— «Когда-нибудь»? Вас интересует именно история вопроса?
— Ну, сейчас-то вы наверняка не верите…
Он расцвел белозубой улыбкой:
— Хорошо, я вам отвечу. Знаете, когда? Когда мы встретимся в следующий раз…
С тех пор я его не встречал. Как вообще почти никогда не встречал бывших дорожных спутников, что, возможно, и к лучшему… Но тут почему-то мне кажется: поездить бы по немногим действующим нынче монастырям, походить по церквам и соборам, и я бы нашел Виктора. Постаревшего, но не слишком (блондин!), все еще привлекательного, увлекающего прихожан (в основном прихожанок) задушевным красноречием и наружностью.
Думается, что в сороковые годы, когда страна относительно подобрела к церковникам, Виктор покинул БРИЗ и вернулся в л о н о. При этом он несомненно возвысился: принял схиму и из архиерейского секретаря стал архиереем или архимандритом. Светский кураж из него давно вышел, и на вопрос о вере он, возведя очи горе́, ответит мне утвердительно. Но скорее, пожалуй, предпочтет меня не узнать, на что протекшие три с половиной десятка лет дают полное право.
В дальнем городе есть своя широковещательная радиостанция. Штат ее невелик, всего шестеро, считая монтера и техника, но недавно пополнился новыми сотрудниками. Они муж и жена и приехали вместе дней десять назад. Муж — диктор, жена — литературный редактор. Они поселились в гостинице, это значит, что в городе трудно с жильем. А где сегодня легко? Этот северный порт — типичная новостройка, хотя начали его сооружать еще перед революцией, а сейчас уже третий год пятилетки.
Зато город отлично радиофицирован, трансляция в каждом доме. Нам надо почувствовать значение радио в этом далеком месте. Мы в своей московской или ленинградской суете включаем его на полчаса утром, на полчаса вечером; они — на всю жизнь. День напролет, а в рыбацкие летние месяцы — круглые сутки, радио говорит, поет, играет. Домашние хозяйки под его неумолчный голос хлопочут у плиты; младенцы безмятежно спят, а проснувшись, тщетно пытаются перекричать взрослое радио; мужчины, вернувшись с моря, берут в задубевшие руки газету, а сами краем уха прислушиваются к более свежим радионовостям. Порой это выглядит курьезно, но нужно помнить: природа здесь слишком молчалива, бойкие театральные центры слишком далеко, чтобы здешним людям существовать без радиоголоса. Они слушают все, что он им рассказывает, они ему беззаветно верят, они любят этот металлический баритон, как никогда мы не полюбим послушно являющегося перед нами на сцене живого Качалова…
В мае, в разгар весенней путины, приезжие приступили к работе. Литературный редактор писал и монтировал тексты, размашисто, не по-дамски подписываясь — «Елизавета Карманова», а звали ее сослуживцы «тетей Лизой». Дело в том, что Кармановой в день приезда исполнилось тридцать лет, все вокруг были моложе, но она не только не скрыла свой юбилей от новых знакомых, но в тот же вечер с ними отпраздновала.
Диктор читал в микрофон все, что писала жена, читал с душой, умело, а звали его сослуживцы — «тети Лизин муж», или же «тетин муж», или совсем кратко: «муж». Все сразу поняли, что Карманова умнее его, сама это знает, и хотя безусловно любит (красивый парень), но немножко его стесняется.
И вот утро в студии. Местные передачи идут к концу, «тетин муж», сделав значительное выражение лица, читает в микрофон сводку погоды. Погода благоприятствует, рыболовные суда, большие и малые, от траулеров до парусных ёл и карбасов, выходят в море на промысел. Остальные жители города, одни с интересом, другие с волнением, узнают об этом еще раз от «тетиного мужа». Каким высоким глашатаем он им представляется!
Вот он выключил микрофон и «направил стопы» в соседнюю комнату, где работает его «дражайшая половина». «Направить стопы, моя благоверная, прошу в смысле умоляю, заморить червячка, время детское, моните гонету», — произнося эти отточенные чуть ли не веками шутливые фразы, он своим гибким голосом заключал их в невидимые кавычки: мол, вы понимаете, что я вместе с вами смеюсь над такими готовыми остротами!
Карманова отредактировала вечернюю программу, внесла изменения, исправления, сообразуясь с пожеланиями слушателей, закончила свое рабочее утро и позвала мужа (у него двухчасовой перерыв на время центральных радиопередач) прогуляться с ней в горы. Но муж хочет пойти домой, лечь, вздремнуть, задернув портьеры наглухо от надоевшего солнца. Каким ничтожным он видится сейчас Елизавете Кармановой! Наблюдая за тем, как он вкусно зевает, медленно смыкая выпуклые, тяжелые веки породистого брюнета, она попыталась вспомнить все его прегрешения, но их оказалось не так уж много. Самое главное, что он ленив и рассеян. Сейчас хочет спать, а на днях сказал в микрофон: