Они давно прошли озеро с водокачкой, город и залив скрылись за поворотом, стало еще безветренней. И вдруг Карманова увидела впереди, между гор, какое-то странное, густо-черное, словно только что вспаханное или вскопанное, поле. Пожалуй, похоже на торфоразработки, только что это за разноцветные клетки среди черной и рыжей взрытой земли — желтые, синие, белые, красные? Неужели ульи? Пасека в таком месте!
Лишь подойдя ближе, совсем близко, Карманова разглядела могилы и вокруг них деревянные крашеные ограды. Это уже само по себе было грустно: попытка украсить безнадежно болотную, с унылым кочкарником, с мелиорационными канавами вдоль и поперек, но так и не осушенную до конца, без единого деревца кладбищенскую землю. Но самым странным и самым грустным оказалось то, что на некоторых могилах, вместо крестов и памятников, вместо дощатых обелисков с красными звездами, стояли маленькие деревянные кроватки, тоже окрашенные в разные цвета. На них висели игрушки: слинявшие целлулоидные пупсы, порыжевшие плюшевые мишки, тряпичные зебры и кенгуру. А на одной кроватке, отблескивавшей под солнцем белой эмалевой краской, висела на крепкой рыбацкой леске ученическая тетрадь в клеенчатой обложке. Лиза торопливо разлистнула страницы: арифметика, диктант… пятерка, четверка с плюсом…
У Лизы защемило сердце. Она принялась рыскать по кладбищу, все крепче и крепче прижимая к груди девочку. Она словно стремилась убедиться, что ее подружка с ней, что она не лежит под одной из этих разноцветных кроваток… Лиза кружила, кружила, натыкаясь все на одни и те же могилы, — их было около десятка. Какой странный, пронзающий душу обычай! Кто-то когда-то поставил на могиле своего ребенка кроватку, другие взяли с него пример, и вот уже родилась традиция. Лиза силилась прочесть надписи, надписи были неразборчивы, стерлись, выгорели от солнца, да и читала она их сквозь слезы.
Лиза взяла себя в руки, когда девочка, глядя на нее, сначала недоумевала, потом постепенно расстраивалась, затем тоже заплакала.
«Как близко у меня слезы, — виновато сказала себе Лиза. — Ближе, чем у ребенка. Надо скорее домой!»
Домой с горы добежали быстро. Отведя девочку в детский сад, Карманова поднялась в номер. Муж еще спал. Скоро ему идти в студию, Лиза останется здесь работать. Она с треском раздернула на одном из окон портьеры и подошла к кровати. Ей захотелось поделиться с мужем.
— Ты знаешь, где я сегодня была? — сказала она, подождав с минуту, пока он спустит ноги на пол и закурит. Большой, черноволосый, с задумчивыми от сна глазами, он слушал внимательнее, чем обычно, и Лиза подробно рассказала о своей прогулке. Муж не перебил ее ни одним словом.
— Да, — сказал он, когда она замолчала. Он взял ботинок и, надевая его, все смотрел куда-то поверх ее оживленного, взволнованного лица. Затем шумно вздохнул: — Что ж, этого следовало ожидать.
Она удивилась:
— Чего ожидать?
— Здесь, очевидно, повышенная детская смертность, — сказал он, с озабоченным видом зашнуровывая ботинки.
— Откуда ты взял?
— Ты же сама сказала, что там видимо-невидимо детских кроваток.
— Ничего подобного! Я сказала, что меня поразил этот странный обычай…
— Во всяком случае, можно порадоваться, что у нас нет ребенка. Точно предчувствовали, что попадем в такое нездоровое место. — Он встал. — Как это ты, представительница интеллектуальной профессии, не могла сделать логического вывода? Как говорится, не сварил котелок.
— Перестань! — стараясь быть спокойной, сказала Лиза. — Я жалею, что заговорила с тобой об этой прогулке… О, господи, и зачем они устроили его в таком месте? Но вообще это зряшный разговор!..
— Нет, не зряшный, — загадочно сказал муж и отдернул другую штору.
Потом Лиза выходила из комнаты, а когда вернулась, муж что-то писал. Он оглянулся на ее шаги:
— Удивлена, застав меня за интеллигентным делом? Сижу, понимаешь, за твоим столом и пишу…
Она промолчала. Он язвительно продолжал:
— Я слышал, как нас с тобой сравнивали. Ко мне были очень добры. Мол, что вы хотите от простого чтеца!
Лиза покраснела.
— Кто это говорил?
— Неважно кто. Сослуживцы. Ничего, скоро они переменят мнение.
— Что с тобой сегодня, не понимаю! — с досадой сказала Лиза.
— Поймешь, — снова загадочно сказал муж и стал собираться.
Часа полтора Лиза спокойно работала. Радио говорило в коридоре, обычно оно не мешало Лизе. Не мешал и горластый рупор на площади. Голос Лизиного мужа был, как всегда, мягок, звучен, исполнен благородства. Ничего не имея за душой, ни единой выношенной, своей мысли, Лизин муж говорил по радио с величайшим внутренним убеждением. Так бывает: одному человеку даны все лучшие свойства ума и сердца и серый невыразительный голос (Лиза вспомнила однокурсника, умного парня, который любил вслух читать Блока и Маяковского и читал очень плохо, все томились и слушали, пока Лиза, за которой он ухаживал, не решилась попросить его не читать больше), а другому не дано почти ничего, кроме гибких голосовых связок, и он-то как раз и оказывается твоим мужем.