«Немного обидно, — сказала себе Лиза, — но ничего не поделаешь. Зато с ним спокойно. Это сегодня какие-то идиоты его раздразнили. По правде сказать, хорошего диктора ценят больше редактора. Обязанности редактора может исполнить любой интеллигентный человек, а попробуй заменить любимого диктора каким-нибудь козлетоном…»
Так мысленно утешала себя и мужа Елизавета Карманова, прислушиваясь между делом к знакомому голосу. Несмотря на привычку, Лизу всегда удивляла одухотворенная уверенность ее мужа в каждом произносимом слове. Он не знал и не чувствовал ни одного из произведений — литературных или музыкальных, — об исполнении которых объявлял. Сегодняшний концерт в граммофонной записи состоял из двух отделений, более серьезного и совсем легкого. Черновик программы лежал перед Лизой. В первом отделении — Моцарт, Россини, еще Моцарт, еще Россини и еще Россини. Во втором отделении — Зуппе и Оффенбах, Делиб и Штраус. Кроме вальсов из опереток, Лизин муж не любил и не знал ничего. Но как он любил и как понимал все, если слушать его по радио!
«Ну что ж, — удовлетворенно сказала себе Лиза, — это высокий профессионализм».
Затем он должен был проводить детский час, и Лиза знала, что в голосе его появятся теплота, задушевность, хотя детей он терпеть не мог.
«А это уже настоящий талант, — с еще большим удовлетворением решила Лиза. — К чему мне жалеть, что мой муж не какой-нибудь там великий ученый, или выдающийся врач, или известный писатель. Они в своем, он в своем роде».
Наконец она поймала себя на том, что занята мужем больше, чем в начале знакомства.
— Не работается мне сегодня, — виновато сказала Лиза. — Отчего бы это?
Она еще посидела, раздумывая, потом улыбнулась, потом нахмурилась:
— Остроумно придумала! Хороший предлог для безделья!
Сердясь на себя, Лиза надела макинтош-пыльник и желтый берет, купленный недавно и торгсине. Опять пошла через площадь, опять мимо универмага, и снова очутилась около домика с раскрытыми окнами. Это было совсем недалеко от гостиницы, Лизе казалось дальше. Она поднялась на крылечко, открыла дверь.
Кроме безногой хозяйки загса, в комнате не было никого. Чисто, светло, пахнет духами. («От серого шелка», — быстро подумала Лиза.)
— Я слушаю вас, садитесь, пожалуйста, — любезно сказала женщина.
Лиза кратко отрекомендовалась:
— Я сотрудник местного радиоцентра. Вот мое удостоверение.
— Я слушаю вас, — повторила женщина, мельком взглянув на служебный пропуск.
— Я хотела бы получить некоторые данные. О рождаемости, о смертности… детской смертности. В сравнении с другими местами. Можно это?
— За этот год? — просто спросила женщина. — Или за несколько лет?
— За несколько, если можно, — сказала Лиза.
— Видите ли, — ответила женщина и взглянула на часики, серым тоненьким ремешком прикрепленные к запястью. («Все подобрано в тон. И откуда у нее столько вкуса? А руки-то поработали на своем веку, красные», — успела опять подумать Лиза.) — Вам следовало бы обратиться в статбюро. Вам спешно нужно? Если сегодня, то не успеете, скоро занятия кончатся. Пожалуй, я бы могла удовлетворить ваш запрос, но только по нашему городу — о других местах у меня сведений нет.
Лиза благодарно закивала и вдруг заметила, что та все присматривается к ней, значит, не доверяет. Чтобы не было недоразумений, надо объяснить, что запрос неофициальный. Лиза торопливо рассказала о прогулке, о том, что так болезненно поразило ее воображение. Про беседу с мужем не упомянула, сказала, что зашла сюда больше для самоуспокоения, чем по делу… Женщина искренне посочувствовала:
— Представляю, как грустно смотреть на эти кроватки. Я там никогда не бывала, — она посмотрела в окно на горы. — Нет, ни разу. Во-первых, мне трудно, — она дотронулась под столом до больных ног, — и потом ведь я здесь недавно, всего два года. Что касается статистики… — Она открыла ящик, порылась среди бумаг.
Лиза поняла, что не прогадала в своей откровенности. Через минуту перед ней лежал график: красная линия, обозначавшая рождаемость, бурно вздымалась, как это бывает почему-то на всех новостройках (жилищные и бытовые трудности еще никогда никого не пугали!), а черная, жирно выведенная тушью линия из года в год опускалась. Все это было красиво начертано на листе полуватмана.
— Это я делала, собственно, для себя, — стеснительно пояснила женщина. — С детства люблю чертить, рисовать, а профессия досталась самая канцелярская…
— Значит, трудное время рождения нового города, — не слушая ее, радостно проговорила Лиза, — далеко позади!
Узкие брови женщины поднялись:
— Вы хотите сказать, что за эти годы детская медицина шагнула вперед? Это верно. Я приехала из Тамбова, там примерно такие же показатели.
— Из Тамбова? — в свою очередь удивилась Лиза. — Я почему-то так и решила: из Тамбова, из Пензы… Скажите, не будет с моей стороны нескромным… Скажите, что привлекло вас сюда, на Север?
— У меня умерла мама, — сказала женщина. — Мне не хотелось оставаться в Тамбове. А Север… О Севере я давно мечтала. В детстве, до революции, я прочитала такую книжку: «Волшебный колобок»…