А дальше — события опередили его мысли. Оторвавшаяся половина поезда и не думала останавливаться. Она неумолимо катилась, вырастая на глазах. Стало видно, как мечется по хвостовой площадке кондуктор, уже не пытаясь крутить баранку тормоза. Значит, задний испорчен… Если и другие — дело табак!..
Старик с потемневшим, окаменелым лицом стоял на полотне и глядел на приближающийся состав. На что тут надеяться? Вагоны бесшумно, словно во сне, накатывались все ближе, ближе… Сами же они не остановятся, это только во сне случаются чудеса…
Совсем не по-стариковски отпрянул он от путей. Куда? — в дом!.. Чтобы не видеть, не слышать, раз уж нельзя помочь!..
…Трясущимися руками он выгребал их из-под кровати, всунувшись туда чуть не по плечи, и лихорадочно кидал в полушубок. Бегом на линию! Только б хватило сил!..
Он бесстрашно улегся у самых рельсов и хищно глядел вперед, на набегающую, уже совсем близкую к нему пустую площадку: тормозной, как видно, изверившись, спрыгнул наземь… Старик приготовился к встрече. Секунда — и полетели над ним вагоны. Грохот. Он ловко, не упустив момент, подбросил под колесо башмак. Под следующее. Еще. Еще. Шапку сдуло прямо под вагон, сверкала лысина. Вокруг — снежная пыль столбом, визжали колеса. Он методично делал свое дело. Он не мог видеть, как на одной из вагонных площадок, скорчившись, вобрав голову в плечи, вертел тормозную баранку Прохоров, с виду тщедушный, но жилистый, упорно надеясь, что может сработать хоть его ручной тормоз.
…Еще один башмак. И еще… Господи, кажись замедляет!.. Еще! Так. И еще башмачок подбросим…
Вагоны остановились.
С площадки соскочил Прохоров, бежит к старику. Тот совсем обессилел, сидит на земле, привалившись к застывшему подле него колесу. Лицо серое-серое… как песок между комьями развороченного его локтями и коленками снега. Глаза закрыты. Прохоров обнял его за плечи, другой рукой счищает с полушубка снег и землю; заботливо накрыл ему лысину своей шапкой.
— Это ты, Прохоров? — говорит тот, не открывая глаз, но уже улыбаясь: чувствует, что друг рядом.
— Я… я… ты сиди!
— Видишь, встретились… Ты чего меня обманул?.. Ну, с праздником, Прохорыч… с Новым годом!
— Покалечился? — испуганно говорит Прохоров, увидев, что руки старика в чем-то красном.
— Не, — отвечает тот и, подняв с земли железный башмак, показывает приятелю. — Десять лет не пользовался. Заржавели, стервецы, под койкой…
Немецкий социал-демократ приехал в 1920 году в Россию — взглянуть на все своими глазами и встретиться с Лениным. (Многие тогда приезжали за этим.) Еще не кончилась война с Врангелем и Пилсудским, — Россия была, как ему показалось, на крайней черте разрухи и голода. Да, конечно, каким-то чудом она продержалась все эти трудные годы, но сейчас, ему думалось, революционный энтузиазм неизбежно выдохся, люди безмерно устали.
Немец готовился задавать Ленину резкие, прямые вопросы, требующие столь же прямых ответов. Готовился быть беспристрастным судьей того, что происходит в России… Но вместо этого он стал торопливо отвечать на вопросы, которыми забрасывал его Ленин. Ленин расспрашивал, как получилось, что провозглашенная в одном из немецких княжеств советская республика, в правительстве которой независимый социал-демократ принимал близкое участие, продержалась всего три дня. Немец резонно объяснил, что правое крыло социал-демократической партии их предало, что народ оказался недостаточно сознательным, недостаточно подготовленным к социализму и не поддержал в нужную минуту свое рабочее правительство.
— А что вы сделали для народа, чтобы он вам поверил и поддержал вас? — придирчиво спросил Ленин.
— Он нам не мог не верить, — обиженно возразил независимец. — Мы плоть от плоти народа. Мы близки ему так… ну как эта пуговица к пальто, к которому она пришита.
Ленин усмехнулся.
— Гм, допустим. Ну, и что же вы сделали для родного народа?
— А что мы могли успеть за три дня сделать? — недоумевал немец.
— Назовите хотя бы один закон или декрет, который вы объявили и попытались провести в жизнь.
— До законов и декретов не дошла очередь. Наше правительство, повторяю, существовало только три дня.
Ленин был неумолим:
— Три дня! И вы этот срок никак не использовали. Еще бы вас поддержал пролетариат, когда вы даже не успели на фабриках ввести рабочее самоуправление. Вас не поддержали крестьяне, потому что вы и не заикнулись о том, чтобы отобрать и разделить помещичью землю. Что вообще вы успели? Застегнуть сюртуки на все пуговицы и чинно войти в кабинеты, оставленные бежавшими министрами? Этого мало. Этого непростительно мало. Вот почему вы не удержались больше трех дней. А мы, как видите, держимся больше трех лет и надеемся — на века!
Пораженный такой самоуверенностью, независимец вдруг утратил хладнокровие и воскликнул:
— На века? А пуговица?
— Что пуговица? — удивленно спросил Ленин.
— Если завтра у вас, у меня оторвется и потеряется пуговица — тогда что? Скажу откровенно: я, как бывший портной, нарочно осведомлялся…