Чёт-нечет полностью

Т а н н е н б а у м (неожиданно). Можно мне сказать? На Волге живет мой сын Карл Танненбаум. В четырнадцатом году он отказался воевать против немцев. Сейчас он работает на заводе, и недавно его наградили орденом. Он часто мне пишет и очень доволен, что работает против фашистов, хотя они и немцы. Если вы с ним познакомитесь, вы увидите, какой интересный человек мой сын. Он вас встретит на пристани, я ему напишу.

К р а е в. С удовольствием познакомимся, Ангелина Францевна. Очень хорошо, что вы рассказали о сыне. Правда, Николай Николаевич?

О б р а з ц о в. У вас превосходный сын, Ангелина Францевна. А в каком городе этот завод?

Т а н н е н б а у м. В Сталинграде. Раньше этот город назывался Царицын. Очень красивый город.

К р а е в. Двадцать два года назад наши войска одержали там историческую победу.

Л о б о в и к о в (не удержался). Все победы для тебя исторические!

К р а е в (не хочет ссориться). Недаром же я историк, Игнат Петрович!

Л о б о в и к о в. Что же будет, когда ты в них сам начнешь участвовать?

К р а е в (продолжает улыбаться). Вот в этом ты прав: солдат я буду или командир, но так или иначе участник. (Серьезно.) Не прав ты в другом. Ты старался уберечь Антошу от войны, а смерть подстерегала его здесь, рядом, от дурацкой случайности… Война для нас не роковая игра в жизнь и смерть, как думают некоторые западные фаталисты, а борьба за жизнь и во имя жизни… (прислушивается к звонку, возвещающему о начале занятий), которая и сейчас, как вы слышите, требует своего… Пора на урок, товарищи!

Все собираются уходить. Краев и Лобовиков подходят к Антоше.

К р а е в. Скорей поправляйся, Антоша. Тебе сейчас, как сказал Наполеон, не хватает лишь трех вещей, необходимых для полководца: здоровья, здоровья и здоровья!

А н т о ш а. Они у меня уже есть, Сергеи Сергеевич! (Порывается встать.)

Краев ласково, но твердо укладывает его опять в постель и уходит вместе со всеми.

З а н а в е с.

В и т а л и й  Б у к л е в с к и й, 24 года.

А л е к с е й  К о з у л и н, 26 лет.

А н а т о л и й (матрос с мандолиной), 25 лет.

Г р и ш а, 25 лет.

Х м у р ы й  м а т р о с, 40 лет.

Х о з я и н (финн), 55 лет.

Е г о р ы ч е в (господин в панаме), 45 лет.

Т е т я  Н а д я, 40 лет.

Т а м а р а, 28 лет.

П е с к о в  Георгий Иванович, 35 лет.

Л а р и с а  М и х а й л о в н а, 47 лет.

А н ю т а, 27 лет.

М у ж ч и н а  с  п р о с е д ь ю, 50 лет.

М у ж ч и н а  п о м е л ь ч е, 42 года.

И л ь я  Н и к а н о р ы ч, 45 лет.

В о л о д я (официант), 30 лет.

З и н а и д а, 23 года.

Л о л л а, 15 лет.

М а т р о с ы, п о с е т и т е л и  р е с т о р а н а, л о т о ч н и к, п р о х о ж и е  н а  б у л ь в а р е.

Перед открытием занавеса на авансцену выходит актер, исполняющий роль  В и т а л и я  Б у к л е в с к о г о, и доверительно, но без интимности, как бы размышляя вслух, говорит зрителям:

— Этот спектакль предваряют два… даже, пожалуй, три эпиграфа… Один малоизвестный у нас эмигрантский поэт вспоминает, как в 1921 году в Петрограде встретил на Николаевском мосту Александра Блока и торжествующе показал ему в сторону Финского залива: из взбунтовавшегося Кронштадта доносилась артиллерийская канонада. «Слышите, стреляют!..» — автор воспоминаний откровенно надеялся на сочувствие Блока мятежникам. Но Блок сумрачно посмотрел на него и ответил строками из Тютчева:

Объяснений не требовалось. Оба они знали, что к Кронштадту тянутся сочувствующие белые руки, что большевикам предстоит трудный, кровопролитный штурм вооруженной до зубов крепости, дабы навеки похоронить надежды всех старых хозяев России:

Таков первый эпиграф. Второй принадлежит перу талантливого советского поэта, в какой-то момент испугавшегося нэпа, этой, как многим тогда казалось, безбрежно разлившейся буржуазной стихии, угрожающей захлестнуть, затопить революцию и социализм.