Всероссийская коммунаРазорила нас дотла.Коммунистов диктатураНас до ручки довела… Эх, эх, довела!Нет ни спичек, керосину,Все с лучинами сидять,При коммуне большевицкойТолько карточки едять… Эх, да карточки едять!Х м у р ы й м а т р о с (лениво оборвал песенника). Кончай, надоело.
А н а т о л и й (продолжая петь).
Вот прислали на деревнюПять аршинов кумачу,Все забрали коммунисты,Ни вершка середняку… Эх, да эх, середняку!Х м у р ы й м а т р о с (сел на койке). Заткнись, середняк!
А н а т о л и й (с вялой обидой). А тебе, значит, середняка не жалко. Середняку ни вершка не дают, а ты, значит…
Х м у р ы й м а т р о с. Хватит. (Снова ложится.) Третий месяц не можешь репертуар обновить.
А н а т о л и й (выскочил в проход). Есть обновить! (Поет, паясничая.)
Ливки, метана,Метана, воро́г!..Жалко, других финских слов не знаю… Нет, Семка, подержи мои семечки, я ему в ухо дам: думай не думай, а придется по хуторам подаваться.
Х м у р ы й м а т р о с (презрительно). Батрачить?
А н а т о л и й (мечтательно). Сала, может, пожрем!.. (Подошел ближе, понизил голос.) Слушай меня, есть задумка: найти бабий хутор. Ясно? Без мужиков. Два вдовьих хутора (широкий жест) — один тебе, другой мне! Гришку чистенького в работники возьмем.
Х м у р ы й м а т р о с. Что дальше?
А н а т о л и й (возбужденно). Как что? Хозяевать будем! Да ты понимаешь, что значит русский матрос для финской вдовы… а то вековушки? Да это ж… (Слов не хватает, бьет себя в грудь.) Семка, подержи мои семечки, я их всех!..
Х м у р ы й м а т р о с (холодно). Во-первых, тебе надо сначала отъесться… с картохи не очень-то. Ладно, допустим, найдешь такой хутор. Знаешь, чем кончится? Выпустят из тебя кишки чухонские парни, натянут на мандолину: «А ну, пляши!..»
А н а т о л и й (озабоченно оглядел себя, инструмент). Считаешь? (Нерешительно.) Тогда… может, в Бразилию?
Собеседник откровенно хохочет.
А чего? В газете сулили по тридцать гектаров земли каждому переселенцу…
Тот залился еще звонче.
(Совсем сник. После паузы. Почти шепотом.) Неужто обратно проситься?..
Собеседник угрюмо молчит.
(Выждав еще немного, истерически кричит.) И вернусь! Пускай расстреливают! Ну не могу я здесь каждое утро за баландой стоять! Что я — нищий! Я матрос первой статьи Балтийского флота! Рабоче-крестьянский сын!..
Х м у р ы й м а т р о с (еще холоднее). Бывший матрос. Бывшей статьи. Нынешний сукин сын.
А н а т о л и й. Ну, ты! (Замахивается мандолиной.)
В барак вваливаются м а т р о с ы, человек десять. Большинство пообтрепалось, одни обросли бородами, другие многодневной щетиной. Можно узнать А л е к с е я К о з у л и н а, он чисто выбрит, и Г р и ш у: он все такой же беленький, чистенький, борода не растет. Матросы ввалились с шумом, гамом, у кого-то в руках газета, другие пытаются ее вырвать, тот не дает, вскочил на нары.
М а т р о с с г а з е т о й. Слухай, буду читать вослух!
Г о л о с а.
— Слухай сам! Есть пограмотнее…
— Гришка, залазь!
— Р-раз, взяли!
Беленький паренек, похожий на переодетую девочку, мигом оказывается на верхнем ярусе нар. Матрос неохотно отдает ему газету.
В бараке появился молодой человек в застиранной, залатанной гимнастерке. Это В и т а л и й Б у к л е в с к и й. Демонстративно никто на него не обращает внимания. Лишь Алексей подвинулся, чтобы тот мог сесть рядом с ним, но Виталий остался стоять между нарами.
Г р и ш а (читает). «Агония затянулась. От нашего ревельского корреспондента…»
Г о л о с а.
