Чёт-нечет полностью

А л е к с е й (хмуро). Нельзя. Заложник. (Показывает на финский берег.) Там пригодится.

А н а т о л и й (захохотал, хотя ему, как всем, не до смеха). Чудило! У чухонцев порядок: шлепнут большевичка́ — и все. В восемнадцатом знаешь сколько их постреляли? Леха, да он у тебя уже сдох… Глядишь, саван и пригодился!

А л е к с е й (беспокойно ощупывает обмотанную бинтом голову раненого: ладони липнут, повязка промокла). Живой. Кровь течет.

А н а т о л и й (еще хохотнул). Нет, видал идиота? Гришка, пошли!..

Едва они с Гришкой двинулись с места, в глубине пробежали прямо по наледи еще  н е с к о л ь к о  м о р я ч к о в, но эти даже не взглянули, что делается у тороса.

(Обернувшись к Алексею, остервенело орет.) Гнида благостная! Зараньше из коммунистов подобрал дружка! Ну и катись с ним обратно! На радостях тебя сразу в партию примут! Если, конечно, впопыхах не пришьют обоих… Ну, кому говорю, поворачивай! (Выхватил из-за спины винтовку, приложился с маху.)

Алексей рывком втаскивает салазки за торос. Но Анатолий с Гришкой уже убежали. Оставшись один со своим живым грузом, Алексей оглядывается на крепость, точно взвешивая издевательский совет: может, правда лучше вернуться?..

А л е к с е й (с ожесточением кричит вслед ушедшим товарищам). Да, дружок! Ну и что? Был дружок — стал вражок!.. Пусть на льду остается? Ладно свои найдут, а если нет? Если нет? Пускай замерзает, да?.. Что мы, не люди?!. (Сорвал голос. Да и совестно кричать: вдруг лежащий на санках слышит… Нагнулся к нему, тихо спрашивает.) Виталий, ты из Питера сюда или прямо из Москвы?

Раненый не отвечает.

(Громче.) Зинка моя к вам не являлась?

Раненый молчит.

Это я, Козулин Алексей… Витя, ты меня слышишь?

Молчание.

Сильнее подул ветер. В стороне Питера небо алеет, близок рассвет. Надо уходить, пока не застигли. Да и зябко: Алексей в одной форменке, бушлатом сейчас накрыл раненого.

Алексей выходит из-за тороса и, таща за собой салазки, бредет к правому берегу. Ветер от Кронштадта толкает его в спину, прохватывает до кишок, несет по ногам поземку.

З а т е м н е н и е.

Барак. Нары в два яруса тянутся во всю длину помещения. Застелено всего несколько парных коек, одна над другой. Барак не новый, но стены и нары недавно покрашены. Чисто. Пусто. В противоположном, торцовом конце барака окно, за ним зелень травы, кустов, деревьев: на дворе лето. На ближней койке лежит, закинув руки за голову, х м у р ы й  н е м о л о д о й  м а т р о с. Как он, так и все почти, кого мы сейчас увидим в бараке, нервно взвинчены, легко переходят от вялости к бешенству, готовы перегрызть глотку — и снова апатия.

У окна притулился другой матрос — это  А н а т о л и й.

А н а т о л и й (поет и подыгрывает на мандолине; уныло, без темперамента. Впрочем, в конце каждого куплета пытается лихо взвизгивать).