Среди рабочих масс было тихо. Никаких митингов, никаких демонстраций, никаких забастовок. О партии ничего не было слышно. Это было необычайно странно для Капсостара, но, восхищенные и ослепленные лучами гаммы К, представители власти и это исчезновение партии приписывали только Карантину.
Осмелевшие фабриканты прибавили час работы — ничего! Сбавили плату — ничего! И только на некоторых заводах единичные рабочие пробовали устроить митинг протеста, но это им не удавалось. Конечно, они потом попадали в тюрьму, и их арест проходил совершенно незаметно, не вызывая никаких эксцессов.
Эти единичные выступления заставили задуматься руководителей Карантина над вопросом об усилении действия лучей и усовершенствовании аппаратов.
Фабриканты распоясались вовсю, стараясь перещеголять один другого в снижении платы, но это продолжалось недолго: приказом правительства были нормированы десятичасовой рабочий день и оплата труда.
Жестокие штрафы заставили фабрикантов подчиниться воле всемогущего мистера Флаугольда.
Он играл большую игру, но уверенность в победе как-то ослабила его волю, и он в последнее время, предоставив республику Комитету человеческого спасения, отдыхал и наслаждался покоем.
Улицы центра изменили лицо. Они стали теперь местом наслаждения, веселья, неожиданных карнавалов. Деловое лицо улицы исчезло, заменившись вечным праздником.
Но на окраинах, на которых раньше чувствовалась жизнь, было мертво и тихо. По грязным тротуарам молчаливой толпой двигались призраки людей. Это были безработные, которые благодаря великому изобретению Ульсуса Ван Рогге потеряли способность к протесту.
Больные, голодные, изможденные женщины с худыми, истощенными детьми на руках двигались толпой к муниципальным столовым получить ужин.
Катя, стоя у ворот дома, с тоской смотрела на эти тени.
«Сколько горя, сколько ужаса, — думала она, — кроется в этой толпе, лишенной сознания своего положения!»
— Проклятые! — не вытерпев, громко вскрикнула она.
— Тсс… тише, — остановился около нее рабочий, из-под изорванной майки которого выглядывало исхудавшее тело. — Тише, не надо говорить громко, еще рано.
— Но почему, Том, почему?
— Сейчас не могу говорить. Потерпи.
Захрипел, заговорил громкоговоритель, выкрикивая объявления о получке партии чулок, пудры, а на громадной стене рабочего дома засветились слова: «“Сумерки большевизма”. Лекция знаменитого журналиста Дройда. Спешите слушать, спешите!»
«И он здесь», — подумала Катя.
— Простите, Том, я задумалась.
— Никаких разговоров, — повторил рабочий. — Можно говорить только вот что. — И он громко сказал: — Какая прекрасная погода! Как это интересно! — добавил он, указывая на светящуюся рекламу.
— Я не думаю, чтобы вас так сильно интересовали погода и очередной трюк мистера Дройда.
— Черт возьми, конечно, нет, — засмеявшись, сказал Том вполголоса. — Я забыл, что вы недавно у нас и еще не все знаете.
Катя внимательно взглянула в улыбающиеся глаза рабочего.
— Зайдемте ко мне, поговорим, — предложила она.
— Вы одни?
— Кто это? — спросила Катя, указывая на приближавшуюся черную фигуру фонарщика, согнувшегося под тяжестью черной палки, увенчанной матовым светящимся кубом.
— Алло, Джим! — позвал Том. — Иди сюда.
Фонарщик повернулся и медленно подошел к ним. Катя с любопытством рассматривала его совершенно невозмутимое лицо и ясные, умные глаза. Ее взгляд остановился на белой металлической табличке с цифрами 59721 К. З., висевшей на груди.
— Алло, зачем звал, Том? — И, поставив фонарь на землю, протянул руку Кате, а потом Тому.
— Хочешь покурить, Джим? Прекрасный табачок, — и Том протянул кисет.
— С удовольствием. Так трудно бессмысленно стоять долгие часы без табаку.
И Джим стал набивать свою трубку.
— Вот она ничего не знает, — чуть усмехаясь, проговорил Том.
— Так-так.
— Просит зайти к ней поговорить.
— Я думаю, Том, ей нечего и знать. Все в порядке, — закуривая трубку, проворчал Джим.
— А я думаю, Джим, что ей надо знать и даже очень надо знать, — сказал Том, делая какой-то знак рукой и выразительно глядя на фонарщика.
— Простите, товарищ, — серьезно сказал Джим, — не обижайтесь на меня за излишнюю осторожность.
— Так вы?..
— Так же, как и вы, — улыбнулся Джим.
— Ну расскажите, расскажите мне все, я ничего не знаю и не понимаю, что здесь делается.
— Мы зайдем к вам. Вы одна живете?
— Нет, нас трое.
— Вы откуда?
— Из Союза…
— Все оттуда?
— Да, но они сейчас в породе, и я ожидаю их.
— Ну, подождем пока здесь. Так хорошо жить в такие ночи.
— Добрый вечер! — произнес Том, а Джим успел только вынуть трубку изо рта и снять свою черную шляпу в почтительном поклоне перед проходившим мимо полисменом.
— Добрый вечер, господа, вы правы: в такую ночь просто грешно спать.
Катя инстинктивно отодвинулась назад, в тень.
— Гуляйте, господа, — снисходительно сказал полисмен и прошел дальше, важно отвечая на поклоны.
Из-за угла неожиданно подлетел автомобиль. Тзень-Фу-Синь нажал сирену и улыбнулся, увидев, как вся стоящая группа вздрогнула.
Джон Фильбанк живо выскочил из автомобиля, а Тзень-Фу-Синь, махнув приветственно рукой, уехал обратно.
— Джон, почему долго? Я…
