— Комитет человеческого спасения нам сам помог в этом. В первую очередь подвергли действию лучей наиболее сознательных рабочих, как самых революционных и опасных, а они почти все члены нашей партии. Сохранить среди них тайну было нетрудно, а остальную массу по мере прохождения через Карантин мы подвергали тщательной индивидуальной обработке, разъясняя, какая опасность грозит им, если действие лучей будет усилено. Помогло нам и то, что своих агентов среди рабочих Комитет человеческого спасения не пропускал через Карантин.
— Замечательно, — радостно засмеялась Катя. — Какие вы молодцы, товарищи!
— Значит, не допустили? — добродушно усмехнулся Джим.
— Извините, товарищи, — серьезно, но вся вспыхнув, сказала Катя, протягивая обе руки Джиму и Тому.
— Ладно, мы не сердимся, — засмеялись оба и крепко пожали ей руки.
— Ну, мне пора, — заторопился Джим. — Иду выполнять обязанности фонарного столба.
— Пойду и я, — сказал Том, — у меня сегодня еще много дела.
Вышли.
Катя вышла за ними, остановилась и с облегченным сердцем, бессознательно улыбаясь, наблюдала причудливую игру света от цветных ночных солнц, бросавших блики на карнизы и крыши домов.
Все время после разгрома полпредства Джон, Катя и Тзень-Фу-Синь тщетно производили поиски исчезнувшего Энгера, но ни расспросы оставшихся сотрудников, ни выяснение обстановки разгрома не дали им никакой нити.
Осталось одно — белогвардейцы. Ключ к разгадке надо было искать там, но это было почти невозможно: белогвардейцы исчезли из Капсостара.
Последние дни Джон обследовал тщательно кабаки, подвальчики, притоны, надеясь найти хоть одного белогвардейца.
Он почти отчаялся и в душе проклинал Флаугодьда, выславшего их из республики.
Превратившись в молодого англичанина-туриста, Джон направился в самый отдаленный район, над которым господствовала мрачная средневековая тюрьма. Он не рассчитывал уже ни на что, но надо было перед разработкой другого плана поисков закончить обход всех вертепов.
Сел в угол, против эстрады с кривляющимися танцовщицами и, потребовав себе соды-виски, наблюдал за столиками, медленно прихлебывая освежающий напиток.
Кругом все было так же, как и везде. Такие же апаши и кокотки, спившиеся старые клерки, мидинетки, рыцари карманов и легкой наживы, — все это было привычно, буднично.
Джон со скукой оглянулся и, взяв бутылку, стал наполнять бокал, но услышал неожиданно русское ругательство, и бутылка звякнула о стекло бокала.
У окна стоял в вызывающей позе апаш, удерживая от нападения на себя нескольких клерков. Все в нем было обычцо, но Джон с радостью увидел галифе с малиновым кантом.
— К чертовой матери, кляксы, назад, я говорю, — и снова раздалось хлесткое русское ругательство.
На подмогу клеркам подоспело еще два, и они угрожающе двинулись на русского. Не теряя ни минуты, Джон бросился между ними и офицером. Его появление несколько охладило пыл клерков. С ругательствами они вернулись на свое место.
— Кто вас звал? Я бы и без (вас справился с ними.
— Я не сомневаюсь в вашей храбрости, сэр, но стоит ли здесь проявлять доблесть, когда по всему видно, что вы имели боевые подвиги, господин…
— Капитан, — дополнил офицер. — Черт побери, вы славный парень.
— Сядем ко мне, капитан. Что вы пьете?
— Кроме воды — все.
Офицер грузно опустился на стул и, уставившись пьяными глазами на бутылку виски, долго раздумывал.
— Это виски, — и щелкнул пальцами по горлышку бутылки.
— Да. Разрешите налить?
— Нет, я сам, — и, взяв с соседнего столика пустой бокал, наполнил его прямо из бутылки.
— Содовую, капитан?.. Так не…
— Пью все, кроме воды, — был довольный ответ, и в мгновенье жидкость цвета расплавленного топаза булькнула в горле капитана.
— Ничего, как вас там, ничего. И медведя пил, и ерша.
— О, yes, — почтительно произнес Джон.
Почтительный англичанин начинал нравиться капитану. В общем он когда-то ненавидел и англичан за их холодное презрение к русскому белому офицерству, и французов, и греков, но воля судьбы — он теперь был бы рад и снисходительному жесту румынского офицера, быть может, того самого, которого он бил когда-то на ясском вокзале, отправляясь на румынский фронт.
— Ну, — вызывающе подмигнул капитан.
— О, yes, — почтительно проговорил Джон, теряясь и не зная, как приступить к расспросу о разгроме полпредства этого безусловного участника погрома.
К их столику подсел стройный молодой человек; вызывающая поза, некоторое ухарство не гармонировали с его выражением глаз, смотревших куда-то вглубь себя.
— Вот и я, синьоры, угощайте; я не останусь в долгу: я могу спеть.
— Ол-райт, прошу.
— Тоже певец нашелся.
— Капитан, я тоже гость. Благодарю, сэр! — и он выпил залпом сода-виски из бокала капитана.
— К черту церемонии! — закричал капитан, увидев, что Джон с интересом повернулся к новому собеседнику.
Это был Хозе. Он опустился, но, несмотря на постоянное посещение низкопробных кабаков, в нем осталось еще некоторое непринужденное изящество и благородство манер.
— К черту твои песни, Хозе. Послушайте…
— О, yes, — повернулся к нему Джон.
