— Не слушайте его, — перебил Хозе, — я сначала спою, а потом он пусть хоть до утра рассказывает о своих подвигах, которых не было.
— Хозе, ты забыл?
— Во всех кабаках знают тебя, как в плен полки брал, как…
— Хозе!..
— Господа, будем пить, я вовсе не намерен требовать платы за угощение.
Джон стукнул ложкой по бокалу и подбежавшему официанту коротко приказал получить заказ. Капитан закатил глаза и театрально поднял руку к сердцу. Хозе мучительно покраснел и встал.
— Простите, мне надо идти, сэр.
— Ни за что, я уйду тогда вместе с вами.
— Сиди, Хозе. Посмей уйти — я с тобой поговорю, — и капитан, для крепости схватив Хозе за руку, продолжал давать заказ официанту. Окончив, он повернулся к Джону: — Вы мне нравитесь. Хозе, как думаешь, рассказать мне ему о моем последнем приключении?
— О полпредстве?
— Ну, конечно.
Джон, стараясь сделать непринужденный вид, чуть-чуть побледнел, ожидая ответ Хозе. Равнодушный вид ему дорого стоил, а Хозе, как на грех, не торопился с ответом.
— Да, пожалуй. Но лучше расскажи о графе.
Джон с досадой оглянулся на соседний столик.
— Держу пари, черт подери, что никто не знает, какой граф запрятан в тюрьму, даже и ты, Хозе, этого не знаешь.
Джон обернулся и встретился с внимательными глазами Хозе, которые приглашали слушать.
— Все думают, что в тюрьме сидит граф Строганов, а не знают того, что, тысяча чертей, вместо него сидит большевик.
У Джона упало сердце. Поиски пришли к концу. И вместо возбуждения, вместо радостного восторга Джон ощутил усталость, бесконечную усталость. Эта реакция, неожиданная для него, помогла ему сохранить невозмутимый вид.
— Very good, — пробормотал он.
— Да что там говорить, когда я его стукнул по черепу…
У Джона сверкнули глаза, и он вдруг почувствовал на своем колене предупреждающий легкий толчок, и снова его глаза встретились с глазами Хозе. Он приглашал молчать и указывал на дверь глазами.
Джон понял. Едва сдерживаясь от желания отлупить бравого капитана, небрежно бросил на стол несколько бумажек.
— Я должен спешить.
Капитан не возражал против его ухода, тем более, что его глаза были прикованы к бумажкам, и он едва сдерживался от желания их схватить.
— Я с вами, сэр, — сказал, поднимаясь, Хозе.
На улице Хозе, схватив за руку Джона, прошептал;
— Я вас сразу узнал, вы помните Тома?
Джону ясно вспомнилась комната, в которой он очутился после своего спасения, и в Хозе он узнал того человека, который за ним ухаживал.
— Я вас тоже узнаю.
— Ну и хорошо, все в порядке. Капитан, наконец, сказал имя графа. Теперь дело в шляпе. Я сделаю все. Этот мнимый граф сидит в этом замке, — и Хозе указал на массивную громадину, нависшую над улицей.
— Располагайте мной, как угодно, Хозе.
— У меня гениальный план. Он родился сразу. Я его проведу: ваш товарищ сидит у капитана Хода, а этот капитан обожает белогвардейцев. Вы знаете всю историю? Я доскажу.
И Хозе быстро рассказал Джону о всем происшествии с Энгером.
— Какая наглость! — пробормотал Джон.
— Я не жалею о том, что я ушел от Тома. Все-таки и здесь, мне кажется, я смогу оказаться полезным вам. Видите? Кое-что я уже узнал.
— Но если это правда…
— Не надо горячиться.
Джон шел и чувствовал, как снова энергия наполнила сердце, и чувствовал, что: радость вот-вот вырвется наружу, но, сдерживая себя, он шел, холодно, равнодушно слушая план Хозе.
В своем кабинете, за большим столом, Арчибальд Клукс углубился в изучение десятидневных сводок Бюро охраны внутреннего порядка.
Он сопоставлял их с донесениями местных комитетов человеческого спасения и вычерчивал «графику движения революционных организаций». Эта графика была придумана им самим, и Клукс, никому не доверяя, составлял ее.
— Я велел никого не принимать, — резко сказал он появившемуся в дверях адъютанту.
— Мистер Флаугольд.
Флаугольд вошел в кабинет, не дожидаясь разрешения, как человек, которому не могут отказать в приеме. Арчибальд Клукс вскочил и почтительно пошел к нему навстречу.
— Не беспокойтесь, Арчибальд, я на минутку, а вы все за работой?
— Каюсь, мистер Флаугольд, я так увлекся работой, что забыл о времени.
— Да, вы умеете работать.
— Рад услышать это именно от вас.
Флаугольд всегда хвалился, что достиг всего собственным трудом, и своим ответом Клукс только польстил ему.
— Ну, ну, вы мне льстите, — самодовольно улыбаясь, потрогал он по плечу Клукса и, чтобы скрыть удовольствие, принял серьезный тон. — Кстати, для меня не совсем понятен ваш последний приказ.
— Это об институте живых фонарей?
— Да, да. Я не совсем понимаю, для чего нужен; этот архаический институт, не вяжущийся ни с темпом жизни, ни с современным состоянием техники. Для чего нужен этот отрыв рабочих рук от производства? Для чего это бессмысленное стояние на улицах и площадях с фонарями, — ведь не для освещения, надеюсь?
