– Искупаюсь, – кивнул Введенский, снимая фуражку и усаживаясь в плетёное кресло напротив Крамера. – А что не так с лекцией?
– Очень скучное название. Очень скучное! – он оживился. – Мы же хотим привлечь убийцу? Название нужно завлекательное, чтобы он не сразу открыл, будто вы выдумали его специально для него. Я уже говорил, что это очень умный товарищ. В конце концов, я учёный, я провёл много лекций… Будете смеяться, но мне совесть не позволяет сделать это неподобающим образом. Предлагаю название «Жизнь и смерть у негритянских племён Африки». Как вам?
– Вам виднее, – пожал плечами Введенский.
Крамер вдруг потянул ноздрями и посмотрел на него, прищурившись; морщин на его лице стало ещё больше, а взгляд показался хищным и любопытным.
– А вы себя не жалеете, Николай Степанович, – медленно сказал он, улыбнувшись одним кончиком рта.
– Не понял.
– Вы, извините, от жары совсем скоро сопреете. Да и тепловой удар схватить проще простого. Не отдыхаете. Не купаетесь. Вот же, море – совсем рядом. Побриться бы вам, форму постирать, подворотничок поменять.
Введенский смутился. Действительно.
– Полагаю, выгляжу сейчас и правда не очень хорошо.
– Не в обиду вам, но у вас мешки под глазами, Николай Степанович. На вас больно смотреть. Знаете, в двадцатых мне показывали пропагандистские плакаты белых, где были изображены вот такие грязные, небритые красноармейцы – вы будто сошли с этих плакатов. Не обижайтесь, пожалуйста, – добавил он, заметив недобрый взгляд Введенского. – Вижу, что вы не спите. Работаете, себя не жалея. Это похвально, но вы себя этим как будто наказываете за что-то. За что?
– Я думал, вы антрополог, а не психолог, – хмыкнул Введенский.
Крамер прищурился и рассмеялся: Введенский только сейчас заметил, что у него абсолютно чистые, ровные, белоснежно сияющие зубы.
– Антропология и психология связаны больше, чем вы можете себе представить. Есть такой замечательный учёный – Карл Юнг. Из Германии. У него очень любопытные идеи. Говорят, что он большой поклонник Гитлера, но мне кажется, что он просто прагматик. Впрочем… Послушайте моего совета, отдохните. Себя надо любить.
– Любить себя? Это эгоизм.
Крамер сделал глоток чая и махнул рукой.
– Бросьте! Эгоизм тоже бывает разным. Я говорю о разумном эгоизме. Если вы правильно заботитесь о себе, то в это понятие входит и забота о тех, кто близок вам. И о своей работе. В конце концов, забота о мире вокруг, если уж на то пошло. Но первым делом в порядок нужно приводить себя. Это не имеет ничего общего с тем понятием эгоизма, с которым вы знакомы.
Введенский закурил, откинулся на спинку кресла. Посмотрел на свои ногти: под ними скопилась грязь. Правы, подумал он, оба правы – и Крамер, и Охримчук.
– В отличие от многих ваших, кхм, коллег, – продолжил Крамер, – вы вызываете во мне уважение. Вы идеальный исполнитель закона. Вы отдали себя служению. Мне очень интересно, почему вы так сложились как человек. Мне было бы интересно узнать, что у вас в голове… Вы какой-то Дон Кихот, вот что. Ладно, давайте к делу. Чтобы подготовиться к лекции, мне нужно хотя бы три дня. Мне нужно откопать свои старые статьи и собрать из них материал.
– А у вас нет готовых лекций?
– Я уже говорил, что не могу позволить себе халтуры. В конце концов, вам тоже будет интересно это послушать. Кстати, как вам вообще в голову пришла эта идея?
– Случайное озарение, – улыбнулся Введенский. – Мы сидели с товарищем Охримчуком возле пирса, и он сказал, что мне надо отдохнуть и сходить в дом культуры. Вот я и подумал про дом культуры.
– Говорю же, идеальный исполнитель. – Крамер снова улыбнулся, а потом вдруг посмотрел за спину Введенского, приоткрыл рот и поспешно встал из-за стола. – Пришли! Подождите немного.
Введенский резко обернулся, чуть не пролив чай на гимнастёрку.
– Кто пришёл?
Крамер показал пальцем на распахнутую калитку.
– Коты.
С улицы во двор, быстро перебирая лапами, прибежал тощий, облезлый грязно-серый кот с оборванным ухом. Следом – ещё два, один рыжий и толстый, а другой белый, с чёрными пятнами на спине. За ними – ещё несколько.
– Коты? – Введенский вопросительно посмотрел на Крамера.
Тот рассмеялся, и вокруг его глаз даже разгладились морщины.
– Коты, – повторил он. – Я их кормлю.
Коты сбежались к крыльцу: первый, тощий и серый, в ожидании уселся у первой скамейки, рыжий и жирный подбежал прямо к Крамеру и стал тереться мордочкой о его ботинок, а белый с чёрными пятнами недоверчиво посмотрел на Введенского, навострив уши.
За ними во двор вбежали ещё несколько котов, потом ещё и ещё. Введенский насчитал десяток, а потом сбился.
Серые, полосатые, рыжие, чёрно-белые, бело-чёрные, толстые, тощие, здоровенные бойцовские коты с подбитыми глазами и мохнатые острохвостые котята – все они столпились у крыльца, мяукали, мурлыкали и выжидающе смотрели на Крамера.
В одном из них Введенский узнал того самого кота, которого видел в комнате убитого Беляева.
– Сейчас, сейчас, хорошие, – сказал Крамер и поспешно направился в дом.
