Введенский ухмыльнулся: в Крамере пропал весь его напускной аристократизм, он казался больше не учёным снобом, вернувшимся из Европы, а добрым дедушкой, к которому пришли внуки за конфетами.
Через минуту Крамер вышел из дома с большой эмалированной миской, с краёв которой свисали длинные куски курицы.
– Вот вам, вот… Свежее мясо, утром купил… Ну не лезьте, всем хватит!
Коты, обезумев, извивались вокруг Крамера, тёрлись мордами о его ноги, вставали на задние лапы и пытались достать до миски когтями. Крамер отошёл от террасы на газон – коты устремились за ним, пытаясь обогнать друг друга и истошно мяукая.
Он стал раскидывать на траве куски мяса, а коты немедленно бросились к еде, оттесняя друг друга мордами, шипя и вопя.
– Это все коты Белого Маяка? – спросил Введенский.
– Не все, – ответил Крамер, продолжая вытаскивать мясо из миски. – Я каждый день покупаю на рынке курицу и кормлю их. Они привыкли, что я подкармливаю их именно в это время. Смотрите, смотрите, у них настоящая вакханалия!
Введенский неотрывно смотрел на котов. Это завораживало.
– Всё, всё, – сказал Крамер, когда миска опустела. – Больше нет. Вон товарищ из угрозыска пришёл, можете его съесть.
– Товарищ Крамер!
– Простите, не мог не пошутить, – сказал он, повернувшись к Введенскому. – Что касается вашего дела, то я с вами. Сегодня начну готовить лекцию.
– Хорошо, – кивнул Введенский. – Ещё я попрошу Охримчука приставить к вам пару человек, чтобы охраняли этой ночью. И не вздумайте говорить, что вы против. Вас не спрашивают.
Крамер пожал плечами.
– Как тут будешь против… Ладно. Даже чаем их угощу. Хотя бы высплюсь нормально. Спасибо за заботу.
До санатория Введенский добрался быстро – поймал попутную полуторку, которая возвращалась из фруктово-овощного колхоза. Водитель оказался уставшим и молчаливым, но Введенский именно этого и хотел – тишины, больше тишины.
Когда Введенский оказался у санатория, солнце уже ушло за горы. Скоро начнет темнеть. Возле пирса, у которого они сегодня сидели с Охримчуком, стояла молодая пара: высокий и стройный командир с петлицами младшего лейтенанта и черноволосая девица в жёлтом платье. Они о чём-то говорили, и девица всё время смеялась.
Хорошо им, подумал Введенский. Отдыхают. Никаких убийц, никаких расследований.
Вместо привычного сторожа у входа в санаторий дежурил сержант милиции – Охримчук, не доверяя старому татарину, прислал в санаторий своих людей, чтобы те охраняли Введенского. В конце концов, убийца пообещал ему четвёртую звезду, и лучше перестраховаться.
Вместо опечатанного номера, где убили Черкесова, Введенскому выделили другую комнату – на втором этаже, не такую просторную и без кухни, но тоже уютную. Окнами она тоже выходила на море.
Введенский стащил сапоги – о, это блаженство, когда можно наконец снять сапоги после долгого дня, – разделся, умылся, переоделся в чистое исподнее и упал в койку.
Наконец-то спать. Надо отдохнуть и выспаться. Надо заботиться о себе, правильно сказал Крамер. Пусть мозг отдыхает от всей этой чертовщины со звёздами, африканскими племенами, поручиками…
Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.
Странное чувство, подумалось ему, – быть единственным постояльцем огромного санатория. Впрочем, нет, не единственным, вспомнил он: водитель говорил о какой-то старушке, которая давно живёт здесь. Он так и не увидел её. Кстати, надо бы найти её и опросить – вдруг что-то видела или слышала прошлым вечером.
Хватит, хватит думать о деле. Надо отдыхать. Надо выключить мозг. Надо спать. Погрузиться в тихий и спокойный сон на новой кровати, пахнущей свежевыстиранным бельём.
Ему снился чёрный конь.
Введенский стоял на набережной возле пирса, а чёрный конь без всадника приближался к нему по берегу, размеренно цокая копытами.
Цок-цок. Цок-цок.
Конь тяжело дышал и фыркал, с губ его капала белая пена, голова с длинной гривой тряслась при каждом шаге. Он шёл прямо на Введенского, а тот не мог оторвать взгляд от него.
Его чёрные глаза блестели, и он шёл на Введенского, не сбавляя темпа, будто не замечая его. Всё ближе и ближе, ближе и ближе.
Цок-цок. Цок-цок.
Подойдя вплотную к Введенскому, конь остановился. В его чёрных глазах он увидел своё отражение.
Конь повернул голову в сторону моря. Введенский тоже посмотрел в эту сторону и вдруг увидел, что море исчезло: вместо него раскинулась огромная жёлтая степь.
Он услышал громкий приглушённый стук, настойчивый, сильный и дребезжащий. Будто что-то три раза упало. Или кто-то три раза громко постучал в дверь.
И снова.
Введенский приоткрыл глаза и понял, что это уже не сон.
За окном – густая чернота. В полной тишине слышно, как за приоткрытой форточкой звенят ночные цикады.
В дверь снова три раза постучали. Громко, сильно и настойчиво.
Сердце Введенского сильно заколотилось, перехватило дыхание. Он машинально сунул руку под подушку и нащупал рукоять ТТ.
В дверь опять постучали.
Ему стало страшно – до дрожи, до оцепенения. Он широко открыл глаза. На всякий случай ущипнул себя за руку – нет, не сон.
Он привстал, сел на кровать, нащупал ногами тапочки и снял пистолет с предохранителя.
