- А хозяйку кто-нибудь кормить собирается? – не выдержала я ажиотажа распаленной публики.
Слуги, охая и причитая, табором побежали в сторону кухни под негромкий смех Беригора.
- Эк, ты их разогнала. Пойдем, родная, наверх. Освежишься с дороги.
Воевода попытался увлечь меня в сторону лестницы. Но я отстранилась и протянула руки моей преданной служанке, так и оставшейся на коленях. Та со всхлипом бросилась мне в объятия.
- Госпожа, я так молилась, так ждала, - шепчет девочка.
- Тихо, Смешик, тихо, - поглаживаю по русой голове, - я вернулась. Все теперь хорошо будет.
- Ты же не уедешь более?
- Да кто ж меня теперь отпустит, - усмехаюсь я, - беги на кухню, накрывайте стол. Мы скоро подойдем.
Как только девочка отпускает, меня тут же подхватывают на руки и торопливо несут по лестнице.
- Ты куда бежишь? – смеюсь я, обхватывая мощную шею.
- Надеюсь, не сильно ты проголодалась. Потому как я – зверски, - рычит мой медведь. А это значит – ужин откладывается. Ну и ладно, не больно-то я и хотела.
Впервые за долгое время я просыпаюсь с ощущением абсолютного и безоблачного счастья. Разомлевшая после вчерашнего, лежу, прислонившись к мощной груди, для надежности зафиксированная крепкой рукой, покоящейся на моем животе. Который вчера был нещадно зацелован, как и я вся. Беригор был нежен, острожен и ненасытен.
Есть предательская мысль провести весь день в постели, прерываясь только на еду и сон. И с каждой секундой мне эта мысль все больше и больше нравится. Но тут раздается осторожный стук в дверь. В узкую щелку просовывается седая голова Хелига. Он находит меня глазами, и улыбка расцветает на лице.
- Хозяюшка, доброго утречка! – негромко приветствует он, - я бы не будил, но там на дворе волчата твои. С рассветом пришли и не уходят. Тебя видеть хотят.
- Иду! – шепчу я и выскальзываю из постели.
Как можно тщательнее привожу себя в порядок, затейливо заплетаю волосы, придирчиво оглядывая себя со всех сторон. Я не могу выйти к своим ребятам расхлябанной. На полке лежат все мои мелочи - расчески, резинки для волос. Словно я и не уезжала. Помимо этого замечаю, что в спальне на полу появились ковры, на столе – вышитая скатерть, на креслах – подушечки. Явно Беригор, пусть и не без посторонней помощи, украшал дом. Значит верил, что вернусь, и хотел, чтобы мне было уютно. Опять его ненавязчивая, но такая приятная забота.
Когда завернутая в полотенце, возвращаюсь в спальню, то вижу, что Беригор проснулся и полусидит на постели.
- Привет.
- Утро доброе, душа моя. Неужели ты здесь, вернулась? Не верится. Иди ко мне, – улыбается он.
Я отрицательно мотаю головой.
- Не могу. Волчата мои здесь, - скидываю полотенце и натягиваю одежду.
- Началось, - ворчит Беригор, но тоже встает и одевается.
- А не надо было вчера хвастать.
- Не утерпел, - совершенно не раскаивается воевода, сгребая меня в объятия, - хочу, чтоб все знали, что ты – моя! – мягкий утренний поцелуй лишает меня всяких аргументов. Крепкие руки обнимают меня бережно, но надежно. Ощущение абсолютной безопасности и возможность быть слабой – не это ли ищет каждая женщина в своем мужчине? Во всяком случае я нашла.
Нехотя размыкаю наши объятья и подхожу к постели, чтобы застелить – пунктик мой никуда не делся, я люблю аккуратность. Не застеленная постель для меня – это хуже, чем плюнуть в музее. Поднимаю подушку, чтобы уложить ровнее, и удивлено замираю, глядя на вещицу. Там – моя жемчужная серьга. Думала, что потеряла.
- Это как тут? – поворачиваюсь и впервые вижу, как донельзя смущен мой суровый воевода. Более, чем когда ему укол в мягкое место прилетел.
- Подобрал. Когда тебя отравленную в покои князя унесли. Думал, единственная память останется, если… Держал под подушкой, уж после, как ты ушла. Бывало, в руке сожму и будто ты ближе, - и таким трогательным показался мне в тот момент грозный Беригор, что не обнять его я не смогла.
- Люблю тебя, Гор. Ну вот как после этого тебя одного оставить?
- А ты не оставляй. Иначе совсем озверею без тебя, любимая.
- Не буду. Людей жалко. Говорят, ты без меня лютовал.
- Твоя правда. Свет был не мил. Только надеждой жил, что обязательно тебя увижу. Но что ты с сыном ко мне вернешься, я и помыслить не мог, - он кладет широкую ладонь мне на живот.
- Ты рад? Точно?
- Счастлив я, Яра. Так счастлив, что голова кругом, - он опускается на колени и нежно целует мой пупок, - сын. Мой. Надо же. Неужто правда?
- Правда, медведь. Там твой медвежонок, - смеюсь я.
- Давай никуда не пойдем, а?
- Нельзя, там волчата мои ждут. Пойдем уже.
- Жестокая. Оденься теплее, - ворчит мой медведь, накидывая на меня куртку и стараясь не удивляться застежке-молнии.
Рука об руку мы выходим на высокое крыльцо. Мои ребята столпились внизу во дворе.
- Командир! – рявкает, завидев меня Добрыня, и парни, вскочив, выстраиваются в две шеренги, как учила. Стройные, подтянутые, на лицах расцветают широкие улыбки.
- Гвардия, здравия желаю!
- Здравия, командир! С возвращением! – рявкает стройный хор голосов.
Я спускаюсь с крыльца и раскрываю объятья.
- Подходим по одному, - улыбаюсь я своим воспитанникам.
