– Причиной их смерти был яд, не так ли? Что не так в предположении, что они сами положили его себе в рот? Ну надоело людям жить, вот они и решили: «Давайте-ка все мы умрем…» Но еще решили напоследок выместить на множестве неизвестных им людей свое отвращение к опостылевшему им миру. Типа: «А заодно и вас поубиваем». – Судзуки постучал по металлическому столу неповрежденным указательным пальцем левой руки. – Разумеется, я не помню, чтобы жил с этими людьми. Не помню. Но думаю, что дело обстояло примерно следующим образом. Для этих людей существовали только они сами. Между ними и всеми остальными людьми образовалась прозрачная стена, полностью их разделившая. Поэтому они не видели никакой ценности ни в других людях, ни в обществе, ни в будущем. Даже собственная жизнь для них была своего рода бонусом. И они, можно сказать, вели обратный отсчет времени. Это как по инерции продолжать смотреть неудачный телесериал. Только их самоощущение все время испытывало какой-то голод. Вот они и пошли на свои зверские преступления. Не потому, что у них были какие-то возвышенные причины типа жажды мести. Нет, они ведь даже никакого сообщения не оставили. Они пошли на это просто потому, что так было немного лучше. Просто нашли способ немного оживить концовку скучного телесериала… – Судзуки слегка наклонил голову. – Но так ли они странны, эти люди? Ненормальны ли они? Так ли сильно отличаются от обычных людей? Для меня особой разницы нет. Мне, честно говоря, нет дела до тех, кого они убили. Нет дела до людей, которые их боятся, которые на них злятся. Нет дела и до тех, кого это забавляет. Они же не мои знакомые. Я не знаю их, они не знают меня. Они же и не посмотрят на меня. Даже если я буду стоять перед ними, даже если я буду прямо к ним обращаться, ничего не изменится. Даже если мы будем вместе смеяться по какому-то поводу или чем-то раздражаться, наше общение по сути сведется к обмену дежурными репликами. Я для них ничего не значу, и они для меня тоже ничего не значат. Людей, которые меня не видят, я и сам не вижу… Предположим, – указательный палец Судзуки ударил по столу, – что я оказался в той ситуации, которую вы, господин сыщик, описали. То есть, что я жил с ними в этом шерхаусе, что я участвовал в этом их преступном плане и что неожиданно кто-то из них выжил. Если я и буду в такой ситуации проявлять нетерпеливость или испытывать страх, то только из-за того, что этот выживший человек, возможно, наговорит обо мне все, что ему заблагорассудится. Понимаете? Я ненавижу всем сердцем, когда кто-то начинает давать обо мне пояснения вроде «это его гнев в отношении мира», «это дело рук безумца, получающего удовольствие от своих преступлений», «он был жалким типом» и все такое. Люди будут верить такому моему портрету, будут воспринимать его как правильный только потому, что наговоривший все это человек – мой сообщник. Мне будет тяжело, крайне тяжело такое вынести. Это омерзительная и непростительная ложь. Но ведь это так?! Я ведь для этих людей не более чем ноппэрабо, существо без лица, и они все для меня тоже ноппэрабо. Мы не товарищи и тем более не друзья. Мы просто сборище ноппэрабо, всего лишь ноппэрианцы.
Солнечный свет становился все сильнее, и засвеченное лицо Судзуки было нелегко разглядеть.
– Между ноппэрабо не бывает таких вещей, как «мешать другому» или «доставлять другому неудобство». Между ними нет отношений, похожих на человеческие. Вы, господин сыщик, такой же. Абсолютно такой же, как и они. Для меня вы, господин сыщик, ноппэрабо. Ведь вы, господин сыщик…
Дверь без стука открылась. По позвоночнику Киёмии пробежал холодок. Он моментально стал подыскивать слова оправдания, почему поменялся местами с Руйкэ. Но еще до того, как он их нашел, в его поле зрения мелькнула синяя униформа. Даже не взглянув на Киёмию, человек оттолкнул Руйкэ с дороги и ударил обеими руками по столу прямо перед Судзуки. Одновременно с падением Руйкэ со стула Исэ пробормотал:
– Кода?
– Судзуки! – Полицейская по фамилии Кода с противоположной стороны стола надвинулась на Судзуки. Со своего места Киёмия видел только ее профиль, и выражение лица разглядеть не мог. Тем не менее он почувствовал напряжение и жесткость в ее, миниатюрном даже для женщины, теле. Напряжение раненого зверя, стремящегося в последний раз вцепиться зубами в своего врага. Вид ее парализовал Киёмию.
Кулаки Коды были так крепко сжаты, что в них не оставалось ни малейшего просвета. Она тяжело дышала, будто не могла найти слов и, казалось, вот-вот задохнется. Это длилось не более секунды. Из ее сжатого рта потекла слюна.
– Убью! – Словно в замедленной съемке, правая рука Коды дотянулась до полицейской дубинки на ее поясе. – Я прикончу тебя!
– Прекрати! – Руйкэ подлетел к замахнувшейся дубинкой Коде и схватил ее сзади. Несмотря на это, она кричала:
– Положи сюда правую ногу! Я ее расплющу!
Руйкэ крепко держал разбушевавшуюся Коду. Та, не обращая внимания, продолжала кричать:
– Давай правую ногу, Судзуки!
Потрясенный, тот внезапно переменился в лице.
