– Вот ведь дерьмо!
– Вот дерьмо! – выругался сыщик из Столичного управления полиции. Стоявший рядом Тодороки выслушал его слова молча.
Сара Кода уехала в машине скорой помощи, и докладывать ситуацию пришлось Тодороки. Лицо сыщика, прибывшего для освидетельствования в шерхаус Икэдзири, было откровенно недовольным: «Ну какой, спрашивается, толк от того, что она отправилась вместе с раненым?» Тем более что Кода – участница событий в шерхаусе. В таких случаях полагается оставаться на месте происшествия. Естественно, порицание ждет и Тодороки, молчаливо разрешившего Коде уехать.
Сыщик позвонил ей и выяснил, что единственным, кто знал подробности о главном – о «сливе из источника, которому можно доверять», – был находящийся сейчас без сознания Тайто Ябуки. Тодороки, в свою очередь, связался с Цуруку, но тот заявил, что впервые слышит об этом.
– Вообще охренела! – снова выругался сыщик. В телефонном разговоре он приказал Коде вернуться, но та, похоже, после этого нажала на отбой. По рации ответа тоже не последовало. – Одно нарушение служебных обязанностей за другим, это вообще что такое?!
– Пострадавший – ее коллега из той же полицейской будки, – пояснил Тодороки.
– Ну и что с того? – отрезал сыщик. Он небрежно провел рукой по волосам, уложенным в стиле «регент», и бросил: – Вот за такое я женщин и не…
Далее его вопросы были адресованы Тодороки. Тот отвечал на них в рабочей манере. Ездил встречаться с семьей Юко Хасэбэ и приехал сюда на основании полученной от них информации. Не знал, что Судзуки имеет отношение к этому месту. Даже представить не мог, что в доме заложена бомба.
– Домовладелец сказал, что пулей вылетает к нам, – доложил сыщику связавшийся с владельцем шерхауса Идзуцу.
Сам владелец живет в районе Мэгуро. Когда Идзуцу рассказал ему о взрыве, тот был совершенно потрясен и заявил, что возьмет с собой адвоката. Идзуцу отговорил его, попросив оставить это на потом. Никаких важных сведений владелец не сообщил. Сказал, что виделся с Тацумой во время собеседования при заселении в дом, что слышал о ситуации с отцом и о психической неуравновешенности Тацумы. Однако после того, как тот начал жить в доме, видел его всего несколько раз. О личной жизни Тацумы говорить с ним не приходилось. Владелец подумал, что Тацуме не понравится, если он будет слишком вникать в такие вопросы…
– О Судзуки он вообще ничего не знает. Дошло до того, что на мои попытки выяснить, когда и каким образом Судзуки очутился в шерхаусе, он стал мне задавать встречные вопросы! Сказал, что жильцы вообще часто меняются и что многие просто молча исчезают из дома.
Немудрено, что при таком управлении домом смогла возникнуть эта лаборатория. Поэтому же и Судзуки мог там поселиться.
– А кто проживает там сейчас? – спросил Регент.
– Жильцов трое, считая Тацуму. Остальные двое…
– Начальник группы! – раздался обращенный к Регенту крик. Это был сыщик, стоявший рядом с криминалистами у входа в дом. – На втором этаже обнаружены тела! Два тела молодых мужчин!
Глядя на начавшуюся суматоху, Тодороки со странным хладнокровием подумал: «Ну вот, цифры сходятся». Тела, вероятно, принадлежат двум другим жильцам шерхауса, жившим в нем вместе с Тацумой. Солнце зашло за тучи, и окруженный темно-зелеными деревьями двухэтажный особняк погрузился в тень.
– Эй! – Остановившись на бегу, Регент оглянулся на Тодороки. – Привези сюда ту женщину из Нумабукуро. Ты за это отвечаешь, – бросил он и помчался в сторону входа в дом. За ним проследовал Идзуцу; его уверенный шаг как бы говорил: «Мальчиком на побегушках я быть не намерен!»
Тодороки засунул руку в карман и вынул ключ от полицейской машины, который дала ему Кода. Причин не подчиниться распоряжению Регента не нашлось, и он направился прочь от шерхауса.
Ведя полицейскую машину в направлении больницы, Тодороки пробормотал: «Неужели мои эмоции парализованы? Сын Хасэбэ мертв, еще двое молодых людей лишились жизни… Но при этом, как ни удивительно, во мне нет негодования.
Я стал полицейским, стал сыщиком, имел дело со многими смертями. Я более или менее привык к этому. Но, несмотря на это, я все равно испытывал гнев по отношению к беспричинным преступлениям. Я и сейчас был на самом деле потрясен, когда умерла пострадавшая от взрыва у “Токио доум”. Но за последние полдня мои чувства изменились. Точнее говоря, мое сердце остыло только что – когда я своими глазами увидел место взрыва в шерхаусе. Да, после самоубийства Хасэбэ и последовавшей за этим травли меня самого мое представление об “обычной справедливости” померкло. До сих пор я верил, что тогда померкло только мое рвение к работе, но не сочувствие к жертвам. Неужели это было не так? Неужели я испытывал сочувствие и гнев только потому, что у меня было рвение к работе? Неужели прежний Тодороки тоже был человеком, спокойно воспринимавшим смерть и унижение других людей? Тоже думал, что это его не касается?
