И, судя по всему, ждунов в Бердянске и в самом деле будет все же побольше, чем среднестатистические десять процентов. Поэтому и понятны переживания Стаса Смаковского. А вот уже поездивший по Донбассу и другим новым регионам военкор Дмитрий Селезнев как-то сразу это и предположил, посмотрев по сторонам и на местные автомобили с украинскими номерами. Ну, насчет украинских номеров у местных автомобилистов есть масса отговорок, но все равно они малоубедительны, особенно если принять во внимание то, как обстоят с этим дела в республиках Донбасса.
А что касается дома моего деда в Бердянске, то я, несмотря на годы, его быстро нашел, вспомнив название улицы, где он находился, – улица Нахимова. Странно, но ее свидомые русофобы не переименовали – руки, видимо, не дошли в тяжелейшей и ответственнейшей работе по уничтожению собственной истории, языка и памяти своих предков.
В общем, дом моего дедушки, военного пенсионера, а в годы Великой Отечественной войны – начальника штаба артиллерийского полка, стоял на той же самой улице, где и ранее, – на улице русского адмирала Нахимова в ста метрах от берега Азовского моря. И только дренажные овраги, заросшие кустарником, которые тогда тянулись по обе стороны улицы, где мы с мальчишками прятались, подбрасывая на тротуары перед прохожими пустые кошельки на ниточках (вот такие игры были у детворы в докомпьютерную эпоху), сейчас оказались засыпанными землей. Однако память хранит и их, и красный кирпичный дом деда со ставнями на окнах, и его большой фотопортрет в военной форме на белой стене в одной из комнат. И желтый песчаный пляж, где я пропадал целыми днями, и порт с рыболовецкими судами, стоящими на ремонте. И запах мазута и рыбы, и перевернутые, просмоленные лодки на берегу. И бычки, пойманные мною с деревянной пристани на короткую донку с большой ржавой гайкой вместо грузила. И голубятни во дворах по всему городу. И колхозный рынок за дощатым дырявым забором, и железнодорожный вокзал, куда прибывали скорые поезда из Москвы. А еще – невысокие разноцветные здания в центре города, серый со стеклянным фасадом типовой кинотеатр и зеленое здание Центробанка. И конечно, седого, невысокого, худенького, но очень подвижного дедушку Максима Архиповича Беляка (похожего на полководца Суворова из старого советского фильма), постоянно заставлявшего меня есть кашу и слушаться, а если я не слушался, спрашивающего, не турок ли я. «Нет, не турок», – отвечал я и, когда приходил к морю, долго вглядывался в линию горизонта – туда, где, по словам дедушки, и жили те самые турки.
Давно это было. И было ли? Моя тетя говорит, что ничего этого уже и не помнит. А я помню. Только пляж теперь показался мне совсем маленьким.
Мой дед был человеком слова и чести и всегда отличался сильным характером. Со своей второй женой он прожил ровно сорок лет и, когда та внезапно умерла от грудной жабы, затосковал и ушел следом за ней ровно через полгода – день в день. Это случилось в 1990 году, а ему в тот момент было уже восемьдесят пять. При этом дед ничем не болел, ходил и был, как говорится, в здравом уме и твердой памяти. Но, видимо, просто устал жить. Говорят, такое с людьми бывает. В 1988–1989 годах он присылал моему отцу и мне письма, в которых проклинал Горбачева за развал страны. Мы посмеивались, а он-то был прав. И точно так же, я помню, он ругал в 60-х – 70-х годах Хрущева за развал армии.
Второго сентября 1990 года Максим Архипович объявил своей дочери, моей тете, что завтра умрет. Она всерьез к этому не отнеслась. Но на следующий день, третьего сентября, он умер.
В полдень мы с Димой Селезневым поехали повидаться с Семеном Пеговым, который предложил нам встретиться в рыбной таверне «Ракушка» на набережной реки Кальмиус. Только за день до этого он вернулся в Донецк из Москвы, куда ездил на пару дней по делам, но заболел и проторчал там больше недели.
– Сейчас в России грипп, – сразу после приветственных объятий предупредил он меня, думая, видимо, что я только что прибыл из Европы. А я уже как два месяца находился в России, побывал в Новгороде, Питере, Нижнем Новгороде, приехал сюда и тоже успел переболеть в Москве гриппом.
– О, это хорошо! – одобрительно воскликнул Семен.
Широко улыбаясь и поглаживая рукой, увешанной перстнями, свою окладистую рыжую бороду, он пригласил нас за уже накрытый на три персоны стол в самом центре ресторана. Борода, усы, длинные рыжие волосы с хвостиком на затылке, перстни на пальцах левой руки, серая шведская толстовка Fjällräven с капюшоном, желтый большой платок, повязанный поверх толстовки на манер «арафатки», брюки цвета хаки и ставшие модными здесь среди мужской части населения высокие армейские ботинки «берцы» песочного цвета – вот таким предстал Семен Пегов передо мной в тот момент, и это был вид настоящего поэта, каким, собственно, Семен и является, помимо того что он талантливый военный журналист, режиссер, продюсер, создатель медиапроекта WarGonzo и придумщик много чего еще.