— Так вы позволите нам посмотреть?
— Проходите, проходите. У вас ведь однокомнатная квартира, не правда ли?
Тонка хотела было ответить, но у нее словно пропал голос. Она взглянула на мужа, в глазах ее выразилось удивление, тревога и смутное недоброе предчувствие.
Первым делом Ротаридес приметил ручку, видимо на двери в уборную, бог весть почему обмотанную толстой тряпкой, которая в свою очередь была перевязана алюминиевой проволокой. Пол и стены в прихожей безобразно голые, давным-давно не крашенные, а стены к тому же еще и закопченные. Поначалу они решили, что в прихожей царит полумрак. Такое впечатление создавал черный сальный налет на стенах; впрочем, где повыше, было посуше и побелее. Сквозняком распахнуло дверь ванной, оба невольно заглянули туда и не поверили своим глазам: ванна, облицованная голубым кафелем, была доверху заполнена песком, из которого торчали зеленые ростки петрушки, моркови и еще чего-то непонятного, а в дальнем углу пестрела груда всякой всячины, вероятно — хотя об этом не хотелось и думать — просто какие-то отбросы. Оттуда тянуло гнилью, канализацией, впечатление усугублялось клокотанием воды в стоке раковины. Старуха невозмутимо прикрыла дверь и заковыляла в глубину квартиры — все в том же кургузом выцветшем платье, что и вчера, — носком войлочного тапка отшвырнув с дороги детские ботинки, облепленные засохшей грязью.
На пороге общей комнаты подвальный дух сменился тухлым смрадом непроветриваемого, загаженного жилья, а серый полумрак прихожей — желтоватым полусветом из-за спущенной шторы, заменяющей гардины и занавески. С улицы в заляпанное полотно шторы било солнце, старуха словно боялась впустить внутрь яркий, беспощадно разоблачительный солнечный свет.
— Я больше не выдержу! — шепотом взмолилась Тонка. — Меня мутит.
— Терпи, — прошипел Ротаридес, крепко сжимая ей локоть. — Не забывай, зачем мы сюда пришли.
Они тупо наблюдали, как старуха смахивает с табуретки скомканное тряпье; она предложила Тонке стул с резной спинкой, а сама опустилась на железную кровать возле двери. Постель была не застлана, на матрасе лежало цветастое одеяло без пододеяльника, из розовой подушки выбивалось перо.
— Давай не будем садиться! — прошептала Тонка. — А то мы здесь застрянем.
— Погоди, — шепотом ответил Ротаридес, усевшись верхом на низенькую табуретку.
Тонка подвинула стул поближе к мужу, осторожно скинув с продавленного сиденья подозрительно заскорузлые детские носки.
— Боже мой, — прошептала она так, чтобы старуха ее не услышала. — Если мы действительно сюда переедем, надо будет сначала сделать полную дезинфекцию…
Прижавшись друг к другу, они оторопело озирались по сторонам. В полупустой комнате, кроме кровати, стоял большой, ничем не застланный стол, шкаф с разболтанными дверцами, которые закрывались на свернутые трубкой бумажки, и единственный приличный предмет обстановки — высокие напольные часы с маятником. На столе початая буханка хлеба, от которой кромсали небрежно, тупым ножом, а вокруг недоеденные корки, множество крошек и куски мякиша. Накрошенный хлеб мок и в тарелке с молоком, сбоку валялась ложка с присохшей молочной пенкой, груда немытых тарелок, мисок и ложек громоздилась на краю стола.
— Вы знаете пани Ничову? — строго спросила старуха.
Ответ был ясно написан на лицах обоих супругов, но старуху это интересовало меньше всего; глаза у нее засверкали, подбородок заострился, и вся она стала похожа на маленького хищного зверька, изготовившегося к нападению.
— Думаете, она стала бы гнать меня из квартиры, если бы ее не подмазали? Змея подколодная! Я ей прямо скажу: «Пани Ничова, если вы выселите меня из квартиры, я пойду с моим Владиком на мост, а там возьмемся с ним за руки да и бросимся в Дунай!»
— Ну зачем же так, — пытался урезонить ее Ротаридес.
— Я ей все карты спутаю! Не соглашусь на то, что она мне предлагает, нипочем не соглашусь. Подумать только, в Петржалке, черт-те на каком этаже! Сама поищу. Я вчера была тут недалеко, на первом этаже, муж с женой и ребенком, им нужна большая квартира…
— Так ведь это мы и есть, — осторожно напомнила Тонка.
— Ах да, простите… Совсем голова дырявая. Если не запишу, начисто позабуду. Да-да, вчера я с молодым человеком разговаривала, вас-то я не знаю, вот и запамятовала. Вы мне оставьте бумажечку с фамилией и адресок, я ее за часы спрячу, чтобы не забыть. Эти часы у меня еще от дедушки, если я их не слышу, то и заснуть не могу. Я по ним и дочку, покойницу, учила время узнавать…
Ноздри у старухи задрожали, губы ввалились, из глаз покатились слезы.
— Какая она у меня была красавица, может, вы ее встречали, коли рядом живете. Если вы хоть разок ее видели, то должны помнить, волосы у нее были как огонь, поэтому ее все и помнят…
— Рыжие волосы, говорите? — Весь вид Тонки выражал искреннее стремление вспомнить, лишь бы обрадовать старуху, однако солгать она не решилась. — Я здесь видела только одну женщину с такими рыжими волосами. В прошлом году она продавала цветы в цветочном ларьке возле магазина самообслуживания…
— Это она и была! — просияла старуха.
