— Забыл, сколько раз мы точно так же радовались? — предостерегала она его.
— Верно, но такого еще никогда не было. Ну могла ли ты даже предположить, что в один прекрасный день к нам по своей воле явится старушенция и предложит большую квартиру? И не потребует за обмен никакой платы? Тонка, она же еще и извинялась: «Простите, если задержала вас…» Она, с ее большой квартирой, мне с этой каморкой, представляешь?
— Вот это-то и странно… — покачала головой Тонка.
— Ей приспичило меняться еще больше, чем нам! Если она не поторопится с обменом, ее погрузят в фургон — и айда за реку! Старуха этого боится.
— Помнишь, когда умер тот старик сторож… как же его звали?.. Когда он умер от инфаркта, я с тех пор знаю, что даже почти готовый обмен до самой последней минуты ни от чего не застрахован. Я лучше погожу радоваться, пока не въеду в ту квартиру.
— Но надежда-то у нас по крайней мере есть? Да еще какая! Во какая! — Ротаридес весело развел руки. — Можешь ты радоваться надежде или нет?
— Могу, — улыбнулась Тонка.
— Главное, думай о том, что у нас появился шанс. Не исключено, что через неделю мы уже будем жить в большой квартире. А пока можно хоть помечтать…
— Дотерпеть бы до завтра, — вздохнула Тонка — Жаль, что меня не было дома… Почему ты не сказал ей, что мы придем смотреть прямо сегодня? Надо ковать железо, пока горячо… А если ей еще раз намекнуть, что мы готовы приплатить…
— Осталось проспать одну ночь. — Ротаридес обнял Тонку, широко улыбаясь и даже не замечая ни винных паров, ни других чужих запахов, которые она принесла с собой и среди которых, как змея, нахально вился сильный аромат одеколона марки «Золотой тигр», специально для холостяков-модников. Им пропиталась даже взятая у Эвы «Лисистрата», которая теперь была небрежно засунута между Овидием и Петром Цамензиндом на полке любимых Тонкиных книг.
В эту ночь Тонка вопреки принятой было ею тактике нарушила обещания, данные приятельнице, и сама была тому рада. Они предались любви — сначала поспешно и нетерпеливо, потом смакуя каждое движение и касание, заново переживая вкус уже изведанного губами тела, влажного от пота, теплого и шелковистого. Но тут их сборное ложе разъехалось, и они провалились в яму, прямо на ковер.
— Может, когда-нибудь мы и скажем, что вот так заниматься любовью было интереснее, чем на приличной кровати, — заметила Тонка, — но я просто всю спину отбила.
Они поправили подушки, постелили простыню и одеяла, но уже ничем не укрылись, чтобы немного остыть.
— У нас с тобой все еще не так плохо, — удовлетворенно ответил Ротаридес. — Не так плохо, как я думал всю неделю…
— Что значит — плохо?
— Ну… почти так же, как в былые времена, когда я ходил к тебе в общежитие. Побыл бы еще… да Ротапринт уже объявляет по внутреннему радио: «Время посещений истекло!»
Тонка тихонько засмеялась в темноте:
— Ох уж этот Ротапринт… Нос красный, а как выпьет, похотливо облизывается… Постучит в дверь и кричит: «Спрячьте того парня! Я все вижу!» А у соседней двери: «У вас там никого нет? Вечно у вас беспорядок, надо будет доложить куда следует…» На самом-то деле ему самому хотелось забраться к девочкам, погреховодничать… Через полгода его выгнали, и поделом.
— Да, но потом ребятам приходилось лазать по водосточной трубе. И один сломал себе позвоночник…
— Ты-то ни разу не лазил…
— Это упрек?
— Конечно.
— Не говори таких вещей. Темно, мне не видно, смеешься ты или нет.
— А если не смеюсь? — поддразнивала Тонка.
Они притихли, из угла комнаты доносилось ровное дыхание Вило.
— Помнишь нашу первую перину? — спросила она.
— Ту, что под за́мком?
— Разумеется, другой у нас никогда и не было.
— Помню, там была еще целая груда орехов и груш на полу в громадной пустой комнате, что нам хотели сдать. И как я чуть не до слез расстроился, когда они заявили: «Только, знаете, при одном условии: супруги — да, но ребенок — ни в коем случае. Скажите, молодая пани, вы не беременны?»
— Ужасно я боялась эту женщину, какая она была строгая, ну просто каменная. Женщину беременностью не разжалобишь. Но на ее мужа слезы подействовали.
— И благодаря ему мы в совершенно пустую комнату притащили в узле нашу огромную перинищу.
— И она пролежала там без малого год, хотя мы там так и не жили… Как только мои слезы были забыты, она принялась обрабатывать своего супруга, пока в конце концов не убедила, какую обузу они взвалят на себя, если пустят супружескую пару с ребенком. Типичный добряк подкаблучник.
