Они умолкли, и оба мысленно вернулись в ту ненастную ночь, когда переступили порог хорошо натопленного дома и им казалось, что они попали в какой-то сказочный дворец. Его владелец несколько раз повторил, что он рядовой член сельскохозяйственного кооператива и что дом этот он с помощью друзей построил всего за один сезон. Он с шумом распахивал перед ними одну за другой двери бесчисленных комнат, зато в детскую вошел на цыпочках и, нагнувшись над термостатом, проверил, поддерживается ли заданная температура… В холлах пришлось идти сквозь строй фикусов и рододендронов, ноги утопали в мягких коврах, над самой головой висели лампы под большими абажурами, кое-где валялись неубранные игрушки. В комнате, которую им предложили, был только голый паркет и одуряюще пахло фруктами.
— Тот дом выглядел ничуть не хуже, чем вот эта вилла через дорогу, — заключила Тонка. — По крайней мере теперь у нас есть представление о том, как люди живут, верно?
— А ты забыла, что тот разбогатевший сельский труженик долгое время сам снимал комнату?
— Знаю, знаю. Жена ночевала у него тайком, а если им хотелось помыться, надо было идти к хозяйке на кухню, потому что ванна стояла под столом. И жена, ради того чтобы жить с мужем под одной крышей, вынуждена была каждый день готовить старухе диетическую пищу, ведь у нее было заболевание желчного пузыря.
— Наши хозяева любили вспоминать о тех днях. А ты заметила, как они молодели при этих воспоминаниях?
— Им-то хорошо вспоминать, а у нас такого дома никогда не будет. Ты не член сельскохозяйственного кооператива, нет у тебя друзей строителей… Такой дом, наверное, обходится дороже всего на свете.
— Дороже всего на свете обходится зависть, — провозгласил Ротаридес. — Забыла наш старинный лозунг? Когда-то он даже висел у нас на стене: «Мы можем позволить себе все, кроме зависти. Зависть съедает нашу любовь».
— Праздники проходят быстро, — печально отозвалась Тонка. — А после праздника лозунги и транспаранты убирают. Самое трудное — жить в будни…
— Давай попробуем еще раз дать клятву, что не будем завидовать!
Но не успели они произнести заветную клятву, случилось такое, что у них все вылетело из головы: вдруг раздался леденящий душу утробный крик, напоминающий то звериный рев, то жалобный плач младенца. В первое мгновение Тонка метнулась было к кроватке Вило, но тут же сообразила, что загадочные звуки идут снаружи. Вопли с высочайшей ноты переходили в басовые, им вторил раскатистый хрип, вновь сменявшийся пронзительным многоголосьем в различных тональностях.
— Кошка, — догадался наконец Ротаридес. — Случка, а подумаешь — подыхать собралась…
— По-моему, ты ошибаешься. Может, с ней что-то приключилось?
Истошное мяуканье становилось все надрывнее, в нем все настойчивее звучала боль и злобное кошачье отчаяние, взывающее к ночному небу. Ротаридес высунулся из окна. С балкона ближайшей виллы кто-то светил мощным фонариком на стену их дома.
— Эй, вы! — окликнул Ротаридеса глухой, полусонный мужской голос. — Помогите же кошке! Ее прищемило в подвальном окне прямо под вами.
Ротаридес посмотрел в сторону противоположного дома и разглядел на балконе силуэт, но тут же его ослепил свет фонарика; он вернулся в комнату.
— Кто это?
— Да тот, с валютной косилкой…
— Почему он сам не вытащит кошку, раз ее видит?
Ротаридес молча натянул пижамные брюки и стеганую силоновую куртку — первое, что попалось под руку на вешалке, — и, повозившись с ключом у двери, вышел наконец на площадку перед домом, освещенную слабыми отблесками неоновых огней из-за боковой стены и фонариком с противоположной стороны улицы. В подвальном окне над самой землей извивался черный клубок, время от времени сверкали два круглых огонька цвета патины. Бедную кошку защемило между рамой приоткрытого окна и ребром оконного проема, как в расщелине дерева, с каждым движением она все глубже и глубже проваливалась в сужающуюся книзу щель. Плохо дело, подумал Ротаридес, а что, если ей уже переломило хребет…
— Ну, ну, милая… как тебя туда угораздило? — приговаривал он, осторожно протягивая руку. Но, прежде чем он дотронулся до нее, она фыркнула, как черт, и полоснула его острыми когтями. Теперь уж и он зашипел от боли и, отпрянув назад, прижал к груди поцарапанную руку.
— Что с вами? — кричал мужчина из дома напротив, навалившись на деревянные перила. — Вы только ее чуть-чуть приподнимите. Она потом сама выпрыгнет.
— Легко сказать! — Руку щипало, горло перехватывало от злости. — Она царапается как бешеная.
— Варежки! — вполголоса окликнула его Тонка. — Держи…
