- Что с тобой, путник? - спросил Кадм, - Можем ли помочь?
Голос, искаженный мембраной черной ткани, прозвучал глухо, игнорируя звуки препинания:
- Никто никому никогда и ни в чем помочь не способен. И разве вы не видите что с нами?
Кадм легко коснулся рукой предплечья Гилла, и подошел ко второй лошади. Если первая под черным седоком, - энергично резвая, в веселых белых яблоках по серому, - то вторая могла вызвать только уныние. Вороная без блеска, нервная, на удилах застыли хлопья пены. И глаза, - с лихорадочным отсветом, в слезах.
Гилл посмотрел на вороную с сочувствием. Исполнять профессию "катафалк", - занятие не из самых приятных. Да еще под водительством столь мрачного хозяина. Груз на спине лошади представлял собой прозрачный саркофаг. Лицо, молодое и красивое, смотрело в небо. Она словно спала. Под прозрачной преградой гроба сохранялся нужный микроклимат, позволяющий сохранять тело нетленным. На какое время? Возрождалось искусство мумифицирования?
Кадм повернулся к черному седоку.
- Сколько ты намерен путешествовать?
Тот смотал в головы траур, открыв череп, обтянутый серой кожей. На лице жили одни глаза.
Сухие губы двигались с трудом:
- Буду ехать пока не присоединюсь к ней.
- Все-таки, чем мы можем помочь? - усилил Гилл вопрос Кадма.
- Мое тело будет готово к бальзамированию через три дня в момент смерти браслет даст сигнал Хромотрон все организует и мы вдвоем укроемся в месте последнего приюта навечно там все готово.
Кадм и Гилл переглянулись. Вмешательство, даже силовое, исключалось. Судьба этого человека решена. И, как символ судьбы, порыв ветра колыхнул траурный флажок, прикрепленный к двухместному гробу: кусок черной ткани с белым контурным черепом. Наследие пиратских времен... Видимо, изобретатель собственной смерти был романтиком авантюрных, ушедших поколений. Мертвых поколений.
Оставалось молча попрощаться. Печальный осадок от дорожной встречи держался несколько часов. Процессия страстной смерти осталась далеко позади, а перед глазами Гилла все еще стояло изможденное лицо молодого человека, превратившего себя в старца. А она, рядом с которой он пожелал лечь, осталась юной.
- В нем уже нет горечи утраты. Но если его оторвать от саркофага, он умрет немедленно.
Кадм отреагировал без печали. Гилл встряхнулся, а это стоило не одной жизни по нынешним ценам.
- Вот так! Похоже, любовь человеческая вышла из рамок сексомедицины. Нам бы Департамент Любви. А во главе поставить Цирцею... Мы вносим в книгу истории неповторимые страницы.
- Не спеши с новаторством, - усмехнулся Гилл, - Мы проходим то, что до нас прошли не раз.
- Что, и подобное не новость? - удивился Кадм, указав рукой назад.
- Безумными любовниками можно заполнить до отказа не один храм.
- Но где консул Последних Дней? Это же нарушение всей системы обычаев, традиций, установлений. Хаос и анархия...
- Ты говоришь как государственный муж. Как человек, стоящий над человеческими слабостями. А ведь Виракоча уже отнял у тебя половину полномочий. А за вторую уцепился Сиам.
Кадм на секунду замер всем лицом, затем рассмеялся.
- Ты прав, друг мой. Не успеваю я за внешними переменами. Себя бы не потерять. Так, говоришь, ничто не ново под звездами? Такая котовасия любви случалась и раньше?
За стеклами машины опускался вечер, жаркий и синий. Вот-вот выплывет луна, захочется спать. Сказывалась накопленная за последние дни нервная усталость. Ярче засветились оранжевые линии ограждения; на середине дорожной ленты проявилась белая фосфоресцирующая полоска. От обездвиженных в тесном салоне ног к голове потянулась вязкая истома.
- Я помню характерный случай. Из начала семнадцатого века. Уже после инков.
- И в другом месте?
- Во мне давно зреет одна сумасшедшая мысль... Время инков захватило не только часть твоей провинции. Тень Тавантин-Суйю столетие висела над всей Землей. Но к этой загадке мы еще вернемся. Неизбежно вернемся. Итак, в начале семнадцатого после Рождества столетия...
- Забытого нами Рождества! - напомнил Кадм.
