— Демон, — закивал радостно господин Цянь. — Демоншина. Культ власти несет демоншина! Поклонение — вред царства Ся. Поклонение власть — империя умирать! Третий царство нет вред, ошибка Ся — прямодушие; нет вред, ошибка Инь — поклонение. Царство Чжоу — "вэнь" — культура. Иероглиф, — вновь принялся рисовать китаец, — значит узор на человеческая натура, что нарисовать на дикарь или еще значит знак письма, то, что писать на чистый лист для других...
— Литература, — догадался Луций, и господин Цянь порадовался взаимопониманию.
— Все вместе: рисовать, писать... получилось культура. В царстве Чжоу "вэнь" — культура убить "чжун" — прямодушие. Человека нет искренность, ненастоящая. Культура — вред царства Чжоу. Фальшивая человека — смерть империя!
Вот так путь трех царств оказался подобен "сюньхуань" — круговороту: он кончился и снова начался.
— Еще до рождения Сыма Цяня в Риме жил грек Полибий, — взял инициативу Луций. — Так этот Полибий различал три формы государственного устройства: царство, аристократию и демократию. Он утверждал, что, когда царское управление переходит в соответствующую ему извращенную форму — монархию, тогда в свою очередь на развалинах этой последней вырастает аристократия. Когда затем и аристократия выродится по закону в олигархию и разгневанный народ выместит обиды, нанесенные правителями, тогда нарождается демократия. Необузданность народной массы и пренебрежение ее к законам порождают с течением времени господство силы. Толпа, привыкшая кормиться чужим, выбирает себе вождя и, собравшись вокруг него, совершает убийства, изгнания, передел земли, пока не одичает совершенно и снова не обретет себе властителя и самодержца. Таков круговорот государственного общежития, таков порядок природы, согласно которому формы правления меняются, переходят друг в друга и снова возвращаются.
— Всякий правление идет упадок два пути: порча, вред проникать снаружи или исходить изнутри, — заключил господин Цянь, занося золотым карандашиком изречения Полибия в книжечку из крокодиловой кожи.
Дослушав юношу, он аккуратно спрятал книжечку и карандашик в нагрудный карман френча и заговорил.
— Гармония из "чжун" — прямодушие, "цзин" — почитание, вэнь" — культура — правильный путь управления Поднебесная, неизменность порядок вещей. Управлять государством следует, почитая пять прекрасных и искореняя четыре отвратительных.
"Не иначе он спятил и теперь возомнил себя Конфуцием", — подумал Луций и тупо ткнулся взглядом в ступеньки "Скрипучей беседки", уходящие в воду пруда. — Искупаться бы", — помечтал он.
Господин Цянь принял до несуразности серьезный вид и продолжал наставлять, но юноша уже был не в состоянии слушать его.
"Теперь мне понятны истоки "культурной революции" в Китае, — прозрел Луций. — Если тебя постоянно пичкают конфуцианскими штучками трехтысячелетней давности, то невольно взвоешь, откроешь огонь по штабам и пойдешь громить авторитеты". Но тут вдруг юношу всерьез заинтересовало происходящее в Китае пятьдесят лет назад и он засыпал вопросами господина Цяня.
— Великая пролетарская культурная революция был политический кампания. "Вэнь" — культура тысяча девятьсот сорок девятый год решили менять на новый социалистический "вэнь" — культура. Ошибка история. Был пора "чжэн" — прямодушие. Подъем тысяча девятьсот девяностый год площадь Тяньомынь — "цзин" — почитание. Сейчас и еще долго процветание. Скоро "вэнь" — культура. Россия нет "цзин" — почитание, потому — разруха, крах.
— Как же премудрый Великий кормчий мог совершить историческую ошибку в шестидесятые годы? — чувствуя, что китаец уходит от его вопросов, Луций решил зацепить его.
— Подвел "цзюньцзы", новый малообразованный — хотел забрать власть народный герой Мао. "Цзюньцзы" не смог пойти на "чжун" — прямодушие, раскрыть планы свержения сына народа, обманул Мао и китайца, — с этими словами господин Цянь зачем-то достал из кармана платиновые часы с бриллиантами и стал внимательно рассматривать циферблат.
Как раз вовремя подоспел наигравшийся Василий, и господин Цянь и Луций расстались ко всеобщему удовольствию.
В то время как Луций беседовал с господином Цянем, регент принимал Пузанского в своем кабинете, обставленном мебелью эпохи Людовика XIV. Вероятно, он не представлял масштабов изменений, произошедших в Пузанском с времен горбачево-ельциновской демократии, выбирая место встречи, и теперь находился в определенном недоумении. Давний приятель, мгновенно поняв затруднения регента, к большому облегчению того отказался садиться. В результате они разгуливали по навощенному наборному паркету, и Пузанский со всей имеющейся у него ловкостью лавировал между банкеточками, бюро и столиками на резных ножках.
