Вечерело, становилось прохладнее, особенно в этом дворе. Здесь, в тенёчке, не тревожили ни дети, ни собаки. Только две бабки шушукались на скамейке, поглядывая то на Лёшку, то на его машину.
«19 марта. Мне выписали какие-то жёлтые таблетки. Я от них ночью чуть не повесилась. Потом долго ревела около Андрейкиной кроватки. Сказали, что успокоюсь, а стало ещё хуже. Андрейку ночью покормила, а у него заболел живот. Я больше не могу жить одна. Пригласила к себе ночевать тётю Прасковью. Мне надоели кобели. Им только давай, а слова не скажи.
Мне хочется поплакать на груди у матери. А её уже нет два года и пять месяцев. Сестра уехала и не приезжает. Я хочу выглядеть весёлой, говорю про свадьбу. А сама пошла бы под венец только с Андреем Озирским. Ведь у меня от него ребёнок. Если распишусь с Миколой или Лёшкой, всё равно придётся разводиться. Мне кажется, что они плохо живут. Андрей очень зло говорит о Фрэнс. Они друг друга не понимают.
Тётя Прасковья пила со мной чай, нянчила Андрейку. Принесла церковные книги. Но мне некогда их читать. Потом поставила две иконки — на тумбочку в головах кровати. Вечером мы стали вместе молиться. Я заплакала, и мне стало легче. На сердце теперь так не давит тоска. Тётя Прасковья рассердилась на меня, накричала, потому что Андрейка ещё не крещёный. И после сказала: завтра же идём, без отговорок…»
Я съела пирожки, вытерла пальцы гигиенической салфеткой. Пустую тару из-под «Спрайта» сунула в карман на чехле водительского сидения. Записей было мало. Наверное, Липка испугалась, что я приеду и найду дневник.
«20 марта. Тётя Прасковья живёт в коммуналке на Самотёке, она свечки продаёт в церкви на Ваганьковском кладбище. Ей далеко ездить. Она неделю поживёт у меня. Андрейку окрестили сегодня. Я очень просила тётю Прасковью остаться. Потому что мне скучно и одиноко.
Я рассказала ей о своей жизни. Она плакала вместе со мной. Гладила по голове, жалела. Потом легла ко мне в постель. Мне показалось, что мама снова рядом. Пусть Оксана говорит, что хочет. Но у меня началась совсем другая жизнь. Я так боюсь, что всё это кончится. Чтобы тётя Прасковья не уходила, я дала ей денег. Она попросила сто тысяч.
Таблетки она мне пить не разрешает. Заваривает чай с травами. И ни к каким врачам меня не пускает, говорит, что всё это от дьявола. Я очень её жду. Потому иду с Андрейкой в церковь, к Прасковье за стойку. Мы вместе продаём свечи. Мне уже не так больно думать о НЁМ.
22 марта. Я зашила Андрейкин крестик в подушечку, а свой ношу. Это — мамин подарок. Тут Оксана ничего сделать не сможет. Сегодня я шла с прогулки и улыбалась, потому что в наших окнах горел свет. Мне было не страшно идти домой, нести туда ребёнка.
