Если бы пошла на аборт, могла стать бесплодной. А так у нас уже будет сыночек. Я считаю деньки до Миколкиного приезда. Он привезёт Андрейке три пары ботиночек и поводок со шлейкой, чтобы учиться ходить. Ребёнок такой подвижный, озорной. Всё время носом летает. Мне некогда с ним заниматься. А у Прасковьи болит поясница.
В прошлый раз Микола привёз ночной горшок в виде собачки, я ржала до упаду, так понравился. Теперь сынок на другой горшок и не садится.
Зима кончается. На будущий год Андрейка будет ходить, говорить. Я уже купила ему шубку из овчины, валенки, санки. Начну вязать новые носки. Из старых он вырос.
25 марта. Я готовила на кухне, Андрейка спал. Пришёл Павлуша, весь какой-то мятый. Наверное, с похмелья. Сказал, что тётю обокрали, пока она на Самотёке не жила. Наверное, соседи, сволочи. Я ужасно расстроилась, что это из-за меня. Так стало тошно! Села на табуретку, руки свесила. А Павлуша сказал, что тётя копила на поездку к Святым местам, в Иерусалим. А теперь ей не видать Гроба Господня. Она больна смертельно, рак у неё. Только этой мечтой и жила, а теперь зачахнет.
И у Павлуши ни копейки нет, выручить тётю не может. Одни они на свете. Я вижу, он хочет, чтобы я помогла. Спросила, сколько ей нужно денег, чтобы съездить. У нас ведь есть и золото, и деньги. Только материно кольцо Оксана на пальце в Турцию увезла.
Мы продали золото, добавили деньги. Микола мне привезёт, он добрый. У сестры в Стамбуле украшений хватит. Её чеченец очень богатый. А тут человеку нужны деньги. У него радость последнюю отняли, надежду на исцеление. Проживём как-нибудь, перебьёмся. Оксанка бы отказала, но у меня другой характер.
У меня было 2 миллиона рублей. Я оставила до Миколки 200 тысяч. Остальное отдала Павлуше. Он долго меня крестил рукой по воздуху. Потом Прасковья позвонила, ревела от радости. Сказала, что Господь воздаст мне за сострадание и помощь. Сестра голову оторвёт, когда приедет и узнает. Да ещё может прочитать этот дневник. Я ничего скрывать от неё не хочу, но и признаться боюсь. Вот хоть так, на бумаге написать.
Пусть Прасковья увидит в Израиле все храмы. Ей всё равно жить осталось мало, а я успею. Кстати, цацки мне дарил Озирский, так что они мои. Дарёное не дарят, но что было делать? Прасковья, правда, больная. Худая вся, жёлтая, а под глазами черно. Не ест ничего, её всё время тошнит. Очень жалко женщину.
