Арина еле дотащилась до стула, рухнула на него. Затряслась, запрокинув голову. У неё отказали ноги. Андрей сразу не осознал смысла её угрозы. Он очень устал.
— Ты сейчас напомнишь, что я когда-то согласилась с цитатой, предложенной тобой: «Любовь без брака гораздо менее унизительна для женщины, чем брак без любви». А для мужиков, получается, наоборот. Для тебя унизительно любить дочку и её мать, быть добрым и нежным…
Арина поджала под стул ноги в бархатных домашних тапочках, откинула волосы со лбы.
— Ты права — на Липке я тоже не женюсь, — неожиданно сказал Андрей. — Это тебя успокоит?
Ему очень хотелось курить. Ещё больше — спать. Но у Арины оставаться было нельзя. За ночь она вырвет у него заветные слова, через которые Андрей потом переступить не сможет. Конечно, можно утешить себя тезисом о лжи во спасение. Да, сейчас Арина успокоится, повеселеет. А что потом? Андрей будет лихорадочно искать выход из пятого угла, куда сам себя загонит.
Конечно, поступить по-джентельменски он был не прочь, но нынешним вечером жизнь не кончалась. Арина же вела себя так, будто пыталась использовать самый важный и последний свой шанс.
Неподалёку отсюда, у Московского проспекта, жила вторая жена его деда — древняя немощная старушонка Муза Ипполитовна Озирская. Андрей вполне мог попроситься на ночь к ней, ибо был в стельку пьян, и боялся не осилить путь до Фонтанки.
— Прописку в Москве я получил бы по-другому, будь у меня такое желание. Я могу квартиру там купить. Что касается Липки, то она имеет двух женихов. За кого-то из них в итоге выйдет замуж. Ей, так же, как и тебе, я даю деньги на ребёнка. И ей я никогда не обещал жениться. Тебе, кстати, тоже. Я не обманывал вас обеих ни в чём. И те домыслы, что вы строили, пусть останутся на вашей совести. Я не люблю, Арина, когда на меня давят. В таких случаях я делаю всё назло. А что касается запрета встречаться с Катькой…
Озирский провёл ладонями по лицу, встал с дивана и подошёл к окну. Там, за трёхстворчатым окном, был холодный апрельский вечер. Но всё-таки чувствовалась, что пришла весна. Перед его мысленным взором как будто пронеслось несколько лет.
— Не знаю, сама ты это придумала, или позаимствовала у Сельи-Пилар де Боньер. Но раз подобный вопрос поставлен, я обязан на него ответить. Я не знаю, одобрит ли твой поступок Катерина, когда вырастет. Но она ещё мала, и за неё решаешь ты. Если я тебе так противен, что видеть меня невозможно, я исчезаю. Но деньги на дочку всё равно буду присылать. По почте ли, с нарочным — как получится. Я ухожу не для того, чтобы снять с себя ответственность за Катьку. Делаю это, только лишь повинуясь твоей воле. И в то же время не желаю тебя обманывать, обещая скорую свадьбу. Как только ты перебесишься, придёшь к выводу, что худой мир лучше доброй ссоры, или Катька заскучает — звони. Я приду тотчас же, и ни разу не припомню этот разговор. Может быть, тогда я успокоюсь. Мне не будут мерещиться мозги жены — в крови, на расколотом льду…
Андрей поморщился и махнул рукой, давай понять, что беседа на сегодня окончена. А, может, и навсегда. Это зависит уже не от него, а он Арины.
— У меня есть ещё Женька с Лёлькой. У тебя — только Катерина. Кроме того, на мне Клавдия с внуком висят. То же самое я сказал и тёще, когда она потребовала отказаться от Жюля и Мари. По счастью, я завёл много детей. Имею возможность быть великодушным. На, возьми, чуть не забыл за разговорами…
Андрей достал из внутреннего кармана куртки длинный конверт, положил на журнальный столик. Но Арина даже не взглянула в ту сторону.
— На спящую-то Катьку дашь взглянуть в последний раз?
— Нет! Нет! — Из-за спазмов, стиснувших горло, у Арины пропал голос. Она еле сипела и давилась. — Убирайся вон! Навсегда! Никогда я тебе не позволю приблизиться к дочери. И всё сделаю для того, чтобы Катька поскорее забыла своего подлеца-папашу. Она забудет — я тебе обещаю. Это легко устроить. Ты ведь не жил с нами. Совсем не жил. Спросит раз, спросит два, и плюнет. В её возрасте слишком много желания познавать новое, а не зацикливаться на старом, на прошлом. Четырёхлетняя девочка — не старуха, для которой дороже воспоминаний ничего нет. Так что уезжай спокойно…
Арина попробовала ехидно улыбнуться, но у неё получилась жалобная гримаса. У Андрея защипало в носу. А правильно ли он поступает? Одно дело, если Арина действительно возненавидела отца своей дочери, и теперь колотится от одного вида его физиономии. А если нет? Вдруг она порет чушь от отчаяния? Или решила Озирского испытать, проверить, как он поведёт себя в этой ситуации?
Но что делать, если не врать? Не давать обещаний, которые потом придётся, скрепя сердце, выполнять? Или забыть, что ещё хуже. Андрей привык ручаться за то, в чём был уверен. Здесь же он действительно может выглядеть подлецом.
— Иди.
