Лифт остановился, двери разошлись передо мной. Я вытерла слёзы и вошла в кабину. Мне хотелось выть по-волчьи, стучать кулаками по стенам. Страшная тоска пронзила сердце. Почудилось, что именно сейчас, а не тогда, несколько дней назад, мы расстались с мужем навсегда. И даже Озирский теперь не сможет вернуть ребёнка. Я должна смириться с неизбежным.
Сжав зубы так, что заныл лоб, и потемнело в глазах, я направилась к нужной квартире. Ступала осторожно, словно по льду. С ужасом думала о том, как сейчас встречусь с Шейкиной. Она поджидала меня на пороге квартиры — высокая, худая, с седыми прямыми волосами под черепаховым гребнем.
Глаза у неё были большие, серые, но с каким-то странным, стеклянным блеском. Не знаю, нарядилась Шейкина к моему приходу, и всегда была такой чопорной и аккуратной. Я засмотрелась на её платье из чёрного, с радужным отливом, бархата. Особенно понравился мне воротник из настоящих брюссельских кружев. Тонкие, сухие ноги хозяйки были обуты в лакированные «лодочки».
Из кухни пахло какой-то сдобой. Потом я съела целых четыре куска «шарлотки» и выпила две чашки чёрного кофе. Нина Георгиевна, при встрече и на прощание, извинялась, что не смогла принять Наташину подружку, как подобает. Но я и тому удивилось, что слабовидящий человек сумел испечь такой классный пирог, да ещё сварить кофе. Кстати. Шейкина разрешала дочери лишь привозить себе продукты. Убирала, стирала и готовила она сама.
— Когда была жива Наташа, мы постоянно с ней воевали. Внучка порывалась ухаживать за мной. Не давала прикоснуться ни к пылесосу, ни к кастрюле. Она ведь специально переехала из центра сюда, чтобы быть рядом со мной…
Хозяйка протянула ко мне руки, ощупала голову, плечи. Я удивилась, потому что её болезнь больше ни в чём не проявлялась. Ходила Шейкина без трости. Вот только двери не закрывала — кроме ванной. И очень просила меня ничего не трогать без её ведома, и садиться только туда, куда он скажет.
Движение у Шейкиной были отточенные, почти автоматические. Она искала для меня тапочки в кладовке, не зажигая там света, но ничего не роняла, не теряла. Я всё-таки не выдержала, бросилась ей помогать.
— Не надо, Леночка, я сама скорее найду! Вот, пожалуйста, переобувайтесь. Это Наташины туфельки, с помпонами. Она не носила их давно. Купила другие в каком-то бутике. А эти забросила. Совсем неплохие, правда?
Шейкина показала, куда мне поставить свои бархатные ботинки. Потом указала на открытую дверь комнаты. Ножка у Наташи оказалась на два размера меньше моей, и пришлось немного примять задники тапочек.
— Проходите, садитесь на диванчик у двери. Нечаянно не закройтесь, иначе я ударюсь лбом, — предупредила хозяйка. — Сейчас привезу сервировочный столик, и мы покофейничаем…
Я устроилась там, где было велено, и стала изучать комнату. Я знала, что хозяйка потеряла зрение, ударившись затылком о лёд на катке — ещё в юности. Тогда ей было пятнадцать лет. Надо было бы помочь ей на кухне, но я не знала, как бабулька прореагирует на это. Она, кажется, страшно переживает из-за своей инвалидности, и не хочет, чтобы ей об этом напоминали. Нужно делать вид, что она ничем от прочих людей не отличается.
Прямо перед диванчиком я увидела портрет Наташи Логиневской в чёрной рамке. Это было дерево, обтянутое шёлком. Большеглазая милая блондинка в жакете из искусственного леопарда смотрела на меня с огромной фотографии насмешливо, по-доброму. Мол, ничтяк, не выдам, хоть и врёшь ты всё моей старушке.
— Наташенька, я это делаю для того, чтобы найти убийцу. И потому — извини, приходится лгать. Моего интереса здесь нет, только твой. Пусть мерзавцы своё получат…
Озирский уже сказал мне, что в перечне преступлений, совершённых маньяками в городе и области, не нашлось больше ни одного эпизода, который бы так напоминал расправу с братом и сестрой Колчановыми. Похоже, что Логиневская погибла от руки тех же самых преступников.
Взгляд Наташи смущал меня всё то время, что пришлось находиться в квартире. Почему-то мне казалось, что обман будет раскрыт. Пока хозяйка не вернулась, я во всех деталях изучила комнату. Квадратов восемнадцать, с лоджией. Окна выходят на юго-восток. Много цветов, в основном — висячие. Как же старушка их поливает? Там же нужно лезть почти на потолок. Наверное, помогает дочь.
А отделывала комнату, как видно, Наташа. В интерьере чувствует недюжинный вкус. Кофейные портьеры, гардины цвета чайной розы, оранжевые, в «трещинах», обои. Карнизы — немецкие, в стиле «модерн». Двери и люстра — испанские. Стол-книжка, шесть стульев, югославская стенка «Спектр». Палас — в тон обоям, но потемнее.
Мягкий уголок, где я сижу, тоже со столиком. А спальных мест нет. Наверное, бабушка ночует в маленькой комнате. Много хрусталя и старинной посуды. А телевизора нет. Впрочем, зачем он Шейкиной? А вот музыкальный центр имеется, причём весьма неплохой. И при нём — обширная фонотека.
