— Показать Наташе общую спальню, тесную кухню, куда набиваются бабы, будто в московской коммуналке! Это я не могла сделать и под дулом пистолета. Признаюсь, что скрывалась, подолгу не писала. Отделывалась общими фразами. Если бы знать, что случиться с Наташкой, наплевала бы на всё. Хоть бы увиделись напоследок… а я всё работала, как каторжная. Учила два языка — английский и французский. Поначалу совсем не ориентировалась в Париже. Фотографы, дизайнеры, визажисты… Господи, я по ночам кричу, вспоминая, на что пришлось соглашаться! Когда с тебя рисуют силуэты для журнала, нужно подолгу стоять неподвижно, как статуя. И каждый день едва не протягивать ноги…
Мне уже казалось, что я действительно работала в Париже, и на самом деле терпела все эти муки. Шейкина взяла мою руку, зачем-то поднесла к губам, стала дышать на пальцы. И только тут я почувствовала, что они холодны, как лёд. А ведь на дворе было жарко почти по-летнему.
— Год спустя со мной стали работать известные модельеры. Я научилась прекрасно передавать настроение, чувствовать одежду. Много ездила с показами по разным странам. И опять Наташа напрасно меня искала… Как же всё это случилось, Нина Георгиевна?… вы ведь должны знать!
Я подняла глаза на портрет Логиневской. По стеклу скакали солнечные зайчики. И вдруг, вместо её лица, увидела лицо Липки. Горло у меня перехватило, я застонала. А потом разрыдалась, ничего уже не стесняясь. Очень хотелось снять тяжесть с души, хоть немного приглушить жгучее горе.
Я действительно потеряла много времени за границей. И Липке была нужна куда больше, чем Падчаху. Он ведь расстался со мной так легко! И потом, конечно, ни о чём не пожалел. А вот сестру я потеряла. Теперь нет их обоих… Нет их обоих! Мне опять почудилось, что с Русланом произошло несчастье. Но я старалась забыть о бывшем муже, чтобы не проговориться ненароком.
— Вот так бегаешь за деньгами, за славой. Что-то кому-то хочешь доказать. Отомстить врагам, добиться успеха… Какие глупости! А где-то далеко тебя ждёт близкий человек, которому так мало осталось жить!
Я говорила громко, то и дело, давясь слезами. И заметила, что Шейкина тоже плачет — только тихо, как бы про себя. Но её слёзы лились прямо за кружевной воротник, блестели в многочисленных морщинах. И я видела их.
— Приползаешь с показов, и засыпаешь сразу, чуть ли не стоя. Время остаётся только на чашку чаю и душ. Но если бы знать! Кастинги, просмотры, съёмки для каталогов. Обеды, ужины, когда лишнего кусочка в рот взять нельзя — сразу поправишься. И вот выбираешь время, летишь в Россию, как на крыльях, такая счастливая. Думаешь, вот, сейчас мы встретимся с подругой! И узнаёшь, что этого никогда не будет…
Я вспомнила зал аэропорта, усталую толпу, встречающую пассажиров стамбульского рейса. Озирский ждал меня с букетом белых роз в руках. Липке в гроб он положил шестнадцать штук точно таких же цветов, только россыпью. Я заплакала в голос. Мы с Ниной Шейкиной сидели, обнявшись. Так не сыграешь, какой бы талантливой актрисой ты ни была. Надо самой пережить ту минуту, когда узнаёшь страшную весть от красивого мужчины в чёрном, с белыми розами в руках…
В комнате стало очень душно. Кроме того, в моём организме перемешалась водка с кофе. Захотелось раздеться догола. Не было сил терпеть этот изнуряющий жар. Хозяйка все равно ничего не видит. Но я только всхлипывала. И, наконец, Шейкина заговорила.
— Леночка, родная! Зачем вы так убиваетесь? Вы же совершенно не виноваты… Откуда было знать? Вы де не гадалка, чтобы предсказывать столь неожиданные повороты в судьбе…
Нина Георгиевна достала кружевной маленький платочек, вытерла пожухлые щёки.
— Вы жили так, как хотели. Пусть и в Париже… А что, будучи в Москве, вы могли как-то помешать убийцам?
Шейкина придвинулась ко мне ближе. Мне хотелось крепко обнять её за плечи. Я чувствовала — именно сейчас она скажет что-то очень важное, сокровенное. Ведь именно ради этого я и пришла к ней в гости. Кажется, мне удалось пробиться к душе Нины Георгиевны. Ценой непритворной истерики я доказала ей, что горюю по-настоящему, не напоказ.
— С Божьим промыслом не поспоришь. Можно только потом не спать ночами. Я тоже не смогла отвести беду, хоть и была рядом… Кроме того, я солгала следователю, — неожиданно призналась Шейкина. — Ко мне приезжали и из района, и с самой Петровки. Вернее, я умолчала об одном обстоятельстве. И только потом поняла, что нельзя идти на поводу у чужих людей, которые ещё неизвестно какую роль сыграли в Наташиной судьбе.
Шейкина тяжело, часто дышала, в упор смотрела на меня. Широкие её зрачки уже не пугали. Я только думала о том, что сейчас ни в коем случае не должен зазвонить телефон. Ужасно, если явится кто-то в гости к хозяйке. Конечно, ничего страшного я не совершаю. Тюрьма мне не грозит. Но план Озирского будет сорван, и вот этого я допустить не могу.
