Потому что Ромка идёт сюда, к нам, бросив рюкзак у входа, и я, все еще не понимая, что делаю, автоматически поднимаюсь с пола, на котором происходят посиделки вокруг столика с кальяном, выпивкой и закусками.
— О-о! Кто явился!
— Ромыч! Здорово!
— Вот ты везучий, засранец! А пришёл бы на пятнадцать минут раньше — влип бы по самое не могу!
— Тут по твою голову уже приходили!
— Да, вот прикол, как чуйка работает!
Я очень боюсь, что он поведётся на эти разговоры, начнёт дурачиться или хохмить в своём стиле, выкинет какой-то фокус — например, просто пройдёт мимо, или сделает вид, что ничего не было, что мы вообще не общались с ним в последние дни.
Но от того взгляда, который он бросает на меня, я вздрагиваю, сразу же всё понимая. Нет, он не будет играть или дурачиться.
Он чувствует то же, что и я.
— Здорово, Никитос. С днём рождения. Торчу тебе подарок, так что жди, — и без объяснений хватая меня за локоть, тащит за собой через весь праздничный «стол» к балкону — я едва успеваю перепрыгнуть через стоящую на полу открытую бутылку коньяка. Краем глаза замечаю недоуменные взгляды собравшихся — никто не может понять, чем я так успела его выбесить. У Ромки сейчас такое лицо, что со стороны это выглядит так, будто мы выходим с ним на разборки.
— Эй, Ромео, ты… О-о, кто-то попал, прощай, подруга, — слышу я Маринкин голос, и он ещё несколько секунд заучит у меня в голове — абсолютно пустой голове.
— Потом! — только и говорит Ромка в ответ на новые возгласы друзей, выталкивая меня на балкон и резко захлопывая за нами высокие застекленные створки. Разворачивая лицом к себе, долго и внимательно смотрит, прижимая к кирпичной стенке — единственному узкому переходу между застекленными дверями, скрытому от глаз тех, кто остался по ту сторону, в большой комнате. И, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своих щеках, шепчет в самое ухо:
— А я знаю, что ты делала вчера по телефону.
То, что «земля качнулась под ногами» — совсем не фигура речи, а вполне реальное ощущение, я понимаю в ту же секунду. Внутри как будто что-то обрывается, кровь шумит в ушах, и колени трясутся, как перед прыжком с тарзанки. Но я стою, пытаясь удержаться, только глядя на него во все глаза.
Он здесь. И он помнит все, до каждого слова из того, что мы наговорили друг друга вчера.
— Это что такое? — его пальцы легко прикасаются к замаскированной шишке, которую мне не удаётся скрыть под волосами.
— Это я… случайно.
Ну, в самом же деле, не рассказывать мне о том, что мой первый в жизни оргазм был таким, что сбил с ног и как будто даже выключил на пару минут. Или… рассказать?
От одной мысли об этом на щеках начинает гореть румянец, что не остаётся незамеченным с его стороны.
— Опять шифруешься, Женька… Что скрываешь от меня?
— Ни… ничего.
— Ничего? А чего тогда в игнор ушла? — спрашивает он, приближая лицо ещё ближе, от чего его глаза размываются и становятся похожи на одно большое озеро, а я не могу даже дышать, только пульсирую в в ритме сердца, которое заполнило меня, вытеснив всё остальное.
Я и есть — это сердце, которое сейчас разорвётся от волнения и счастья.
— Я не уходила…
— Я звонил тебе раз десять, коза… — он наклоняется к моей шее, с шумом втягивая в себя воздух вместе с запахом тела. — Было или отключено, или ты не подходила. Ты что? Совсем охерела, Женьк? — и, быстро поднимая голову, вдруг находит мои губы, но не целует — кусает, оттягивая нижнюю губу зубами, заставляя охнуть и ухватиться за его плечи.
Ещё секунда — и меня прорывает. И я сама целую его со всей болью и яростью, которая накопилась внутри, так же отчаянно, как ждала, как боялась, как хотела этой встречи, как мечтала сделать это с самого начала, едва мы познакомились. Но тогда меня держал страх, правила, дурацкие убеждения, что так нельзя, что я все испорчу.
А сейчас всего этого нет. Запреты — они только в нашей голове, а моя голова пуста, как первозданное ничто. Есть только тело, живущее своей жизнью, которое важнее всего.
Я — больше не человек. Я — чувство, которое разливается от макушки до кончиков пальцев, когда коленом он разводит мои бёдра — это так откровенно и так вовремя, потому что, кто знает, смогу ли я дальше стоять на подгибающихся ногах.
— Ты охеренная, — он находит мою руку и прижимает к себе, там, где так сильно возбуждён, и я понимаю, что сегодня — круче, чем вчера. Сейчас у меня есть не только его голос, а он сам, живой и горячий, рядом со мной. — Ты супер-охеренная, Женьк… И я хочу тебя, пиздец.
Земля уже не просто шатается подо мной, она начинает куда-то осыпаться, до самого основания, и я снова боюсь, что упаду, ускользну в эту невидимую яму исчезающей реальности — поэтому держусь за него с каким-то исступлением, пытаясь врасти, впечататься так, чтобы наверняка. Чтобы больше никогда не рассоединяться.
Обнимая ногами его за бёдра ещё крепче, понимаю, что он делает что-то нереальное, что-то заставляющее стонать в голос и меня, и его. Мы оба одеты, но он двигается так, как будто уже во мне, как будто никого и ничего нет между нами.
