Что за чертовщина? Теперь она не даёт мне и шага ступить к парковке, поглядывая куда-то поверх моей головы, дёргает за рукава ветровки, заставляя вертеться вокруг собственной оси, и я, начиная что-то подозревать, тем не менее чувствую себя абсолютно растерянной. То ли я отвыкла от бурного темперамента Микаэлы, то ли она нарочно хочет меня запутать, чтобы…
Все мысли тут же испаряются из головы, когда глаза мне неожиданно закрывает тёплая ладонь, и, застыв на месте как вкопанная, я слышу голос, который вряд ли спутаю с каким-либо другим:
— Угадай, кто?
— Б-без… без понятия…
Конечно же, я вру. Иначе как объяснить предательски пересохшее горло, горячую волну, окатившую изнутри и ощущение, качнувшейся под ногами палубы, хотя я нахожусь на земле. Вестибулярка? Да, кажется, это что-то связанное с ней… Наверное поэтому, чтобы меня не повело, я накрываю своими руками его ладонь, чувствуя на ней каждую венку, каждую неровность кожи и удерживаю ее на своём лице.
— А если подумать? — Ромкин голос выдаёт улыбку — я не просто слышу, а чувствую это. Мне не надо видеть его, чтобы понимать, что он делает. Я знаю это интуитивно, иногда даже предугадываю. Когда-то это было похоже на волшебство, а сейчас создает одни проблемы.
— Не знаю… Я никого не жду.
— Точно никого?
— Совсем-совсем никого. Зачем мне это?
Дразню ли я его? Конечно, да. Ему всегда это нравилось, а ещё я немного притворяюсь. Мне нельзя быть искренней, нельзя показывать свои чувства. Наша встреча — всего лишь необходимость, и если бы не проблемы с Микой, этого бы никогда не было.
Но почему именно сейчас, стоя с закрытыми глазами на подходе к терминалу, конечно же, мешая людям, спешащим на посадку и регистрацию, я впервые за последние годы ощущаю… умиротворение. И какую-то предательскую теплоту, наподобие той, когда проснувшись утром, понимаешь, что весь морок, вся суета и страхи тебе просто приснились. А на самом деле — все хорошо, все правильно. Сегодня и завтра так будет. И всегда.
— А если так? — Ромка убирает руку, несмотря на мое сопротивление. И первое, что я вижу, открыв глаза — огромный букет орхидей — розовых, желтоватых и бирюзового оттенка, трогательно подрагивающих нежными лепестками, в которые я прямо таки утыкаюсь носом.
Так вот, почему меня так активно забалтывала и уводила из зала ожидания Мика, вот почему они не вышли вместе. Узнаю «гусарские» привычки её отца — ради эффектного появления он способен на что-угодно. А уж просто договориться с дочкой, которая всегда на его стороне, а самому метнуться в поисках цветов в аэропорту — либо к специальному автомату, либо в какой-то из магазинчиков — для него это легче лёгкого.
Ромка по-прежнему стоит за моей спиной, а я не могу сделать и движения ему навстречу, или повернуть голову, только ещё ниже наклоняюсь к букету, вдыхая его лёгкий, щекочуще-фруктовый запах.
— Так… Да, так лучше.
— Уже что-то вспоминаешь?
— Ну… да.
— А вот так? — его руки резко разворачивают меня к себе, забирая последний шанс спрятаться или улизнуть от неизбежного.
Я встречаюсь с Ромкой даже не глазами — на нем солнцезащитные очки с очень темными стёклами — а лицом к лицу, наотмашь, всей своей сущностью — буквально ныряю в него, совершено ошалев от того, что последний раз видела его так близко ещё в Италии, перед своим последним побегом.
Я отвыкла от этого. Отвыкла от него, от того водоворота, в который меня сносит в его присутствии, и сейчас просто пытаюсь устоять. Изо всех сил пытаюсь.
— Здорово, зараза, — его губы подрагивают в улыбке, фоном я слышу негромкий Микин смех — как обычно, ее веселят такие фамильярные шутки. — Опять ты на месте. Хоть бы раз опоздала!
— Не дождёшься, — кажется, я говорю очень тихо, и мне приходится прокашляться. — Я же не ты!
— Это точно, — кивает он. — Привет, Женька. Рад видеть. Я даже скучал, без шуток. Ну, ты знаешь… — он наклоняется ко мне, по-прежнему не снимая очки, и против воли я дёргаюсь, опасаясь поцелуя в губы. Ромка всегда целовал меня только в губы, не думая ни о чем и не стесняясь никого. Так было, когда я встречала его в аэропортах еще до нашего развода — а маленькая Мика сразу подбегала, пыталась втиснуться между нами, крича: «А я! А меня!». Тогда он, смеясь, подхватывал ее на руки и целовал в макушку, неизменно добавляя: «Ты смотри, Женьк! Ревнивая, совсем как ты!»
Но сейчас это, конечно же, невозможно. Это просто фантомные боли былой близости — по едва заметному колебанию я замечаю, как Ромка тоже тормозит себя от естественной когда-то привычки.
Он целует меня в щеку — сначала одну, потом другую… ох уж эти их итальянские обычаи… Цветы внезапно кажутся мне тяжёлыми, и я опускаю руки, еле удерживая их. Все мои силы уходят на переживание только этих ощущений — прикосновения его губ, по-прежнему мягких и немного шероховатых (он снова не пил воду во время полёта, я всегда ругала его за это, пугая обезвоживанием), и приятной гладкости кожи, как будто только после бритья. К его щеке хочется прижаться и не отпускать — ни сейчас, ни потом… никогда.
