– Послушай, любовь моя, Невена знала, что ты сюда явишься, станешь искать ее, преследовать, знала, что станешь расспрашивать и что я тебе скажу, где она сейчас. Я слабею, когда дело любви касается. Так что, мать твою, – продолжила рыжеволосая, – я бы точно раскололась. Сдала бы ее. Потому что люблю Невену и смотреть не могу, как она слезы глотает, страдает, хотя я ей сразу сказала, как только вы познакомились, что ты – обыкновенная женатая скотина. И, естественно, гнида, а не мужик.
– Ты уверена? – спросил Иван.
– Да. Все мужики скоты, да только альтернативы нет. Терпеть не могу педерастов и лесбиянок.
– Хорошо. А где она может быть?
Амалия Родригез за ее спиной запела «Черную барку».
Рыжеволосая чиркнула спичкой.
– Там, где свет откладывает свои яйца, где века трутся друг о дружку, где пьют кислые дожди Мертвого моря, где целуют песок, что бьет косой струей вместо воды из бронзовых родников, как заплетенная косой золотая нить.
Они стояли в прямоугольнике света. Он, промокший путник, внезапно ставший чужаком в родном городе, которого карманники избрали своей жертвой, и рыжеволосая девушка, красивая, необычная, совсем как привидение в этом доме без света, без жильцов, как в межеумочном пространстве, словно на чердаке – посреди обломков действительности и развалин сна.
– А ты красавец, золотце, – сказала рыжеволосая. – Я бы впустила тебя, да боюсь, не выдержу. Все-таки Невена моя подруга.
Он молчал. Дождь барабанил в окно, видневшееся за ее спиной. Беззвучно. Как в кино.
– Чао, миленький, – промурлыкала она и закрыла дверь.
Куда теперь?
Он спустился по лестнице. Вышел из дома, но вышел не на улицу, в мокрый переулок, куда доносился перестук неспешных трамвайных колес и где пахло рыбой. Его ноги утонули во влажном песке необозримого пляжа.
Он поднял голову и увидел перед собой бесконечную синеву ночного моря. Солнечный диск утонул. День пропитался дождем. Бумага гнила. Ночь, мощная и решительная, овладела океаном. Он почувствовал, как струится ветер. Ощутил его касание. Лицом, руками, спиной. Он побежал, сначала трусцой, потом все быстрее и быстрее, ветер ерошил волосы, парусом вздувал рубашку, он бежал по берегу так, словно сам дьявол гнался за ним, будто услышал за спиной топот коня какого-то варварского князька. На самом же деле на этой улице, на этом пляже вдали от города не было никого, совсем никого, только он один все бежал, бежал…
Париж, октябрь 1998 года
Осень…
Что делать осенью, когда идут затяжные дожди и свет исчезает в лохмотьях тьмы? Что нам остается?
Воспоминания и старые пластинки.
Арсен Дедич. Слушает ли еще его кто-нибудь там? Там, где ты?
«С миром невозможно договориться, мы принадлежим ему только в той мере, в какой восстаем против него». Это слова манифеста, написанного сюрреалистами по поводу фильма Бунюэля и Дали «Золотой век». Этот фильм был манифестом безумной любви, – amour fou – которую восславляли сюрреалисты, любви, которая не признает никаких правил, абсолютной любви, освобождающей человека от всех пут. От оков общества и ограничений рационального сознания.
Иван, я сдалась. Не возникаю. Не верю. Молчу, нет меня…
Но я в Париже, в городе, который ты так любишь. В Париже, таком огромном и сияющем, что перед ним все наши личные трагедии кажутся ничтожными.
– Сам факт, что мы живем в Париже, делает нас живущими под счастливой звездой, – однажды сказал ты, цитируя Дучича. В Париже невозможно быть вечно несчастным. Никогда. Ни когда мы слушаем барабанящий по крышам дождь, ни когда нас давит одиночество и мелкая вода сумерек, когда ладонями утираем горячие кристаллы слез, когда устаем от поражений и тишины, раскручивая ленту воспоминаний, а где-то в тишине шипят, вздыхая и потрескивая, крутятся старые пластинки.
Голоса колоколов какой-то церкви пронеслись по небу. Большие серебряные паруса. Ветер тих и прохладен. Шебуршит в мусорных баках, стекает вниз по улице. Ищет местечко в растрепанных кронах. Сонный. Усталый. Великий путешественник, блудливый, безумный репортер. Деревья огромны. Стоят как колокольни, как городские дома, деревья
