Он молчал. Долго, как молчат мумии. Статуи и статисты, роли без текста, употребляемые автором и режиссером в качестве реквизита или декораций.
Той ночью он не мог заснуть. Долго лежал рядом с ней в темноте, ловя вздохи и непонятные, исковерканные слова, эхо снов, в которых она блуждала.
Он вспоминал первую встречу, фаду Амалии Родригез, ощущал этот португальский «suadade», тоску, выраженную фаду, вспоминал старый дуб на берегу старого озера, купание в реке, которую сторожили огромные деревья, на чьих стволах половодья оставили толстые зеленые линии, вспоминал последнюю кружку пива в «La Costa», безнадежно пустые предрассветные улицы, помнил разговоры в постели, вздохи, сладострастные стоны, крики любви, вспоминал все, все, что видится человеку в конце любви так, как, если верить рассказам, картины промчавшейся жизни всплывают перед взором человека, вступающего в преддверие смерти.
Сражаясь с идеями, делая заметки на бумажках и полях газет, разбирая образы, сцены и акты, в процессе раздумий, в минуты передышек, он все время думал: как долго это продлится, этот тайный брак, эта деревенская интрижка, эта прекрасная история, к удивлению и презрению сослуживиц обсасываемая ими за кофе с сигареткой, эта явная для ее подружек тайна, эта любовная партитура одного лета, исполненная нежности и тихого страдания, тающая, исчезающая, бледнеющая как лужица воды под неумолимым солнцем фактов…
– Я больше не могу так, – сказала она.
За окном была ночь. Ночь святого Симеона, который днем и ночью стоял на столпе, погрузившись в молитвенное состояние. Ночь Симеона Столпника воздействовала, как темная и тихая река накануне дня, который в Мексике отмечают как Grito de Dolores – день крика, когда распаленная толпа кричит целый час для того, как говорит Октавио Пас, чтобы лучше молчать весь год.
– Я подумаю об этом завтра, – говорил он тьме, цитируя Скарлет, этой ночью, как и в те, когда размышлял о конце саги, пытаясь продлить ее, откладывая окончательный ответ.
Бабочка сна задремала.
Он встал с кровати. Легко, тихо, на цыпочках подошел к креслу. Не зажигая света. Из двух окон в комнату вливались потоки лунного света. Два платиновых глаза на полу.
Где-то далеко, в сердце города, мотоциклист, закусив прядь волос девушки, которые словно шарф развевались по ветру, разрывал теплый воздух ночи.
Сильная машина визжала.
Август покидал год.
– Что ты делаешь там, Иван? – спросила она из темноты.
– Плачу.
Сен Тропе, сентябрь 1998 года
(…) Милош весь день возводил замок из белого песка. Две башни, соединенные прочной стеной, защищены глубоким рвом. Над ними развевались пестрые флаги, снятые с огромных холмов разноцветного мороженого, украшенных засахаренными фруктами и шоколадной глазурью. К вечеру, который подкрался незаметно, как пьянящий аромат, мощная волна прилива наполнила ров, а потом беспощадно, словно вражеское войско, разрушила стены, казавшиеся крепкими, неприступными и вечными, сорвала и унесла пестрые флаги.
Милош расстроился.
– Завтра вместе построим замок крепче и красивее, – пошутила я. Он смолчал, он, знаешь ли, все время молчит здесь, во Франции. Похож на тебя. Когда сердится или грустит – молчит.
Потом собрал свои вещи: лопатку, ведерко, грабельки – весь инструмент, и ушел.
Кажется, ему не хватает тебя…
Полдень.
Тяжелый дурманящий сон, полный кошмарных историй и пота приковал его к постели.
Артиллерия колоколов потрясла день. Он открыл глаза. Неожиданно, внезапно он ворвался в жизнь с невероятной головной болью. Сел на кровати, пытаясь разобраться, в какое время дня он попал из сна. Колокола продолжали греметь. Потная майка прилипла к телу, в глазах стоял огонь. Горький вкус прилип к губам, твердый язык опух от алкоголя. Он встал. Тяжелые шаги. Долгое путешествие. Мочился, опершись рукой о холодную стену туалета.
На лице зеркала губной помадой было написано:
На полу, выложенном голубой керамической плиткой, фиолетовым мелком выписано продолжение:
Он пошел по следам.
Белой солью (что означает просыпанная соль – предательство, Иудину измену, неверие?), пропущенной сквозь пальцы на гладкую столешницу:
