Химичка не вышла на работу потому, что её маленький сын загрипповал.
В классе творилась анархия потому, что его наполняли подростки.
На мне были высокие сапоги, кожаные, кожаный рюкзак и кожная тонкость. Пышная короткая юбка и водолазка. Чёрные, как настроение. Я подошла к кабинету. Спокойнее призрака.
– Она настучала, что мы прогуливали! Она шаха и предательница! – голосила Галя Кричко.
– Отъебись от неё, – голосила (довели-таки) Даша Ранина. – Сначала с собой бы разобралась, жиробасина!
Галя влепила ей по щеке. Эля взвизгнула и впилась Гале в волосы. Кто-то из мальчиков полез разнимать, но в пылу сражения получил по репе. Я вошла в кабинет, спокойнее призрака. Залезла на стол. На свой.
В Сирии война. Я – вдова и солдатская мать. В Украине брат-бандеровец бьёт брата-русофила. Я – они оба. В восьмом "Б" воюют девочки. Воюют насмерть.
– Прекратите, – крикнула. – Вернусь с Макаренко. – Реакции ноль. Кто-то включил камеру, подруги Гали набросились на Элю, скрутили ей локти за спиной, как в гангстерских кинолентах.
– Что, допрыгалась? – осклабилась Кричко. И по-боксёрски въехала Пересветовой по лицу. Ранина рвалась из захвата двух шестёрок.
– Знаете, где беда наша, где наша ошибка? – крикнула я так, что все повернулись. Сдёрнула лезвие с шеи. Цепочки порвались. Медиатор полетел на пол. Скатала рукав. И полоснула предплечье. Оно разошлось. Кровь закапала на парту. Больно не было. – Вот где ошибка! Вот где желание чужих страданий. Дикость. Тупость. Злоба. В нашей крови. – На меня выпучились. Как Гамлет на тень отца. Кровь капала. Я стояла на столе. – Нужна жертва? Хорошо, я ей буду. Давайте зло сюда, – жест в рану, – мне отдайте! Отдайте мне всё, что не нужно. Можете меня добить. Оставьте друг друга в покое. – В глазах потемнело. И я грохнулась вниз, с парты, вправо, где стена.
Лодыжку с коленом спасла выворотность и высокий сапог. Плинтус поцеловался с виском. Плинтус был мягким. Висок, пожалуй, тоже.
В класс вбежало сразу несколько учителей.
Неприятно это всё. Тыкают в нос нашатырную вату, чтобы привести в себя. Медсестра. Зажимает кровящую полоску марлей. Кто-то вопит: «Скорую!»
– Медиатор, – прошептала я. – На полу, где-то здесь. Найдите мой медиатор.
Магия вне Хогвартса: ничего не сломано. Магия, и только. Голова гудит. Лица, как одно. Тётино. Директорское. Марка… он-то откуда взялся?
– Вот он, медиатор, – показал брат. В его ладони. Взял меня на руки. Перенёс на парту. Уложил.
Кто-то выступает в защиту детей. Кто-то обвиняет отца. Не кто-то, а тётя, говорит про маму. Она не любила нашу маму. Мама к ней нормально относилась, на словах, по крайней мере. «Это у неё наследственное», – говорит тётя. Марк обрывает. Мне запрещают спать.
– Надо зашить, – математичка. – Сколько шрамов, боже мой… надписи какие-то. Десятый "А", вы чего забыли тут? Живо на урок, ваш распорядок в старом режиме! Снежков, Тришина, Зубченко! Куда вы все… – Лёша, Оля, Вася.
– Сложный подросток, – англичанка. – Вот что значит: растёт без матери…
– Воздуха ей дайте! Что столпились? – директор. – Не результат важен, а что случилось. Пересветова, Ранина, Кричко, – (ещё фамилии) – ко мне в кабинет, без разговоров! Я с вас всех шкуру спущу!
Поразительно, какими беспомощными иногда бывают взрослые. Ну, резанула. Ну, шире безопасного. Полежала бы, встала, сама перемоталась. Заросло бы.
– Всё хорошо, Мартиш, – сказал Марк, держа за руку, на коленях у парты. Его рука – по-уличному холодная. – Не слушай никого, – дыхание жемчужило ушную раковину.
– Марк, – сказала я. – Поехали домой. Прямо сейчас. Вдвоём. Домой. В Питер.
– Какой домой? – Тётя – Скворцова, не Оболенская. – Ты что устроила? Ты соображаешь, что теперь будет? В дурку тебя пихнут, и всего делов…
– Позвоните лучше отцу, – вежливо заткнул её брат. – Пусть вылетает немедленно. Решать вопросы такого рода будет он, никто другой, и уж особенно не мы с вами.
– Тебе на уроке быть положено! – прикрикнула на него Юлия Олеговна. И осеклась, под взглядом. Смертью залиты его глаза.
– Марк, – сказала я (никого больше). – Я была неправа. Я не имела права ставить тебе условия. Прости меня, пожалуйста.
– Нет, это я был неправ, – сказал он (никого больше). – Всё это время.
– Выключите камеры. У вас что, совсем башки нет? – окрик Макаренко. – Никаких психиатров, – насчёт меня. – Прямиком в хирургию.
Скорая была вызвана. Я, неизвестно, для чего, сложена на носилки. В кабине помощи – брат и тётя, ближайшие родственники. Последняя пыталась дозвониться папе. Но тот был Романом Олеговичем. Был занят.
Я подумала Марку, не озвучивая: «Подхвати, когда я перестану справляться».
Я подумала Марку: «Будь со мной, неважно, где, безо всех, ты один».
Рану пришлось шить. Пропаханная мной борозда расползлась. Сантиметра два. Я лежала на кушетке в травматологии, наотрез отказавшись от наркоза. Следила за иглой. За маской, из-под которой дышал доктор.
