Лежу также, в потолок глазами. На заброшенном заводе.
Бетонные сваи. Ржавое железо. Граффити. Июль пророс из стен. Зелень повсюду. Рассказ дома, дому и о доме. Меня нет. Тишина.
Беглый хыкающий говор.
Мы валялись на больничной койке, когда в палату завалилась целая толпа. Медсёстры в коридоре убеждали их не ходить всей бандой, но безуспешно. Восемь наших. Эля и Даша. Галя Кричко, обработанная Макаренко. И Таня Скворцова, затерявшаяся за спинами.
– Оболенские, сволочи! – бас Васи Зубченко. – Живые-здоровые? Сейчас я это исправлю, так пугать! – впереди всех, растрясывая снег с ветровки, которую он, один из собравшихся, не сдал в гардероб.
– Марк, куда ты без куртки рванул? – восклицание Хельги.
Брат повернулся. Я вывернула бы пружины, если бы могла.
– Марточка, как ты? – протиснулась Даша. – Столько крови… и ради чего? – Тугие хвостики распущены. Лицо кажется меньше и старше.
Рядом с ней мялась Эля. Не зная, куда деть руки, прятала их в украшенные стразами карманы джинсов. Под глазом цвёл фингал.
– Апельсинов тебе принесли, – сообщила она, – чуть-чуть, правда, но ты же их любишь… – Носильщик Василий тут же бросил на тумбочку сетку с фруктами.
Петя с умилением смотрел на нас с Марком. Колины насупленные брови чуть приподнялись от глаз. Диана держалась поближе к Тане и подальше от остальных. Алина пришла, простывшая. За последней месяц она поправилась. Родители сделали вывод: «Худой была умнее и училась лучше», – но ей было всё равно. Любимая – это уверенная. Мне говорила так: «Вася, как плюшевый мишка, – и улыбалась, – обо мне так никогда не заботились. Вася говорит, мы уедем в Лондон. Там я буду моделью или модельером», – верхом на базовом английском, без друзей-британцев, зато с энтузиазмом.
Лёхина джинсовка сидела на Лёхе. Белые волосы – нимб над выпуклым лбом. Брюки с подтяжками, иначе падали. Меня с ним связывало крепкое и глубокое ничего. Нас всех связала жёлтая комната в солнечных зайчиках.
Галя Кричко тушевалась среди нас. Галя оставила, на кульке яблок, свёрнутое вчетверо письмо: «Зашибись тебе, привлекла внимание. Скоро все заговорят о вас по-другому. Я знаю то, чего не знаешь ты. За секрет, каким бы он ни был, приходится платить оглаской».
Гостили недолго. Врач пришёл на обход (я как раз прочитала записку). Врач сказал, что мне нужен покой. Я так не считала. Врач сказал: «Зачем ты так с собой?» Я спросила: «Как?» Он ответил: «Тело не главное, но мне кажется, ты сознательно его убиваешь». Я пожала плечами. Марк пошёл провожать наших. Они с Олей шептались за дверью, всех проводив.
– Иначе никак, – прозвучала Хельга из коридора. – Всё по-тихому и по-быстрому, но я решила, тебе нельзя не сказать. – Шмыгнула носом. – Права мама, она кругом права, – загадочный диалог снова уполз в шепотки.
– Нельзя не сказать или нельзя не спросить? – расслышала я Марка. – Да, я знал, что ты зависишь от мамаши своей, но чтоб настолько! Можно обдумать всё, как взрослые люди…
– …Походишь на перевязки первое время, до свадьбы заживёт, – обнадёжил меня Айболит. Стетоскоп на его шее поблескивал в лучах ожившей зимы. Из седой бороды лезли чёрные волоски.
