Четыре четверти полностью

Не помню, кто сказал это мне. Жив он был или мёртв. Не я ли сама, живая и мёртвая, сказала. «Гений – это проводник крика». Древние считали, проводник – не сам художник, но его компаньон, некий дух. Видимо, с тех времён поезд успел сменить направление. Не сверху вниз, а снизу вверх. Крик к пустым небесам. Я не гений, но говорю: «Чем больше в тебе мира, тем меньше человека». Я говорю: «Что внутри, то и снаружи». Чтобы сказать одну фразу, порой приходится толкать целую речь. Беру и толкаю. Не для кого-то. Так, чтобы было. Рукописи горят. Сжигала многократно. Историю о девочке, обделённой телом, я счистила из интернета, дописала, отредактировала (чуть ни двинулась, пока редактировала), нарочно распечатала и… сожгла. Причина? Вот, фрагмент сгоревшей рукописи, уцелевший единственно в моей памяти. Причина в нём.

«…Иногда её мысли сплетаются в тесный клубок наложенных друг на друга слоёв. Крест-накрест или в форме звезды Давида. Но куда чаще они напоминают порванную сеть с несколькими началами и отсутствием конца. С вылезшими мохрами, не позволяющими причесать их. Наблюдения Лики – ёрш в парикмахерском кресле. Вроде бы, материала достаточно, но работать с ним – невозможно».

Прошла неделя. Отец не приехал. Сказал: «К новому году». Мы пошли в школу. Пошли, но как бы остались у себя, в себе, на летней кухне. Диана Чекова отошла от нас к Тане. Ольга Тришина уехала от нас к святыням. Алина Чистякова (без четвёртой), с Васей, казалась его мамочкой и дочкой сразу. Мы с Марком перестали обращать внимание на кого-либо, кроме друг друга. Это назревало, и это произошло. Что кто говорил, нас волновало не больше, чем цвет белья.

Моё тело напоминало дневник. Резаный, колотый, подпаленный. Синяки, ссадины, засосы. Багровый шрам на шее, похожий на подкову: отпечаток зажигалки под волосами. Мы уничтожали друг друга. Потому что «Быть для…» или «Быть с…», даже «Быть в…» оказалось мало. Быть им или быть ей, вот к чему рвутся люди, друг на друге зацикленные. Если живёшь среди боли, без боли второго не прочувствовать. Радар на неё. Чем себя окружаешь, то ты и сам.

Я, до всего, резала руки. Он прижигал мне ноги. Я дробилась на вымыслы. Он разбивал мне лицо. Он грыз себя мыслями. Я кусала его кожу. Он отдавал жизнь по капле. Я пила его кровь.

Жуткие вещи творят люди с теми, кого любят… как самих себя. Но это хотя бы проявилось. Много нежности, много грубости. Много страсти, много страха. Им владели поочерёдно два желания: жить и умереть. Если бы жизнь была телом, жизнь Марка заняла бы моё. Исписанное маркерами. В шрамах. Рёбра под грудью, едва начавшей округляться, тонкая талия, узкие бёдра и плечи. Не то нимфетка, не то нимфоманка. Что примечательно: моногамная нимфоманка. Архаизм, в изменчивом мире, незаметен, если моногамия – кровосмешение.

Когда любишь кого-то, вне слов, вне мыслей, вне самого себя, человек, кого любишь, он – совершенство. Ты глядишь на него и видишь: вот он, бог. Тебе хочется, чтобы он был вечным. Тебе больно от его временности. Ты думаешь о его смертности, и эта смертность – боль стократ хуже, чем может придумать изощрённый ум палача. Любовь – это вечность; время – это смерть. Но, желай ты утверждения совершенства и только, было бы ещё полбеды. Оборот этого желания – уничтожение. Полное уничтожение и любимого, и себя в качестве идолопоклонника. Съездить богу по физиономии. Трахать бога, становясь им. Оставлять его, истощённым и отдельным от тебя. Вот чем мы занимались на летней кухне, в декабре четырнадцатого года.

Ничто нам не препятствовало.

Ничто не препятствует мне писать. Я не могу. Замкнутая в процессе, должна оставаться в нём или умереть. Буквы на полу, как мыши, бегают. Буквы – я и они, больше ничего и никого. Я собираю их. Они рассыпаются.