У меня всегда было сложно с концами, если это не финальная ария. В случае либретто конец – только в данном его выражении, само оно вечно. Вечно поёт Виолетта, падшая, безвестно умирая от чахотки, и её прототип, на руках Дюма-сына. Что касается постели, там конец, оргазм – новое начало, их никогда не будет достаточно. Цикличность жизни и смерти. Мне тяжело писать свой финал, потому что… финал ли?
Папа вылетел двадцать пятого декабря. У ребят, в школе, должна была быть дискотека. Да, под Аварию. Дискотека состоялась. Папа не долетел. Самолёт разбился. Официальная причина: неисправность двигателя. Накануне мы говорили с ним, оба, особенно Марк. Марк признался, что хочет в Питер. Хочет домой. Я призналась, что поступаю в музучилище через полтора года. Нет границ в ограничении ролью и звуком (везде, кроме сцены, они есть). Папа признался, что прятался в работу – от нас и от себя, и хочет исправиться. Моё признание стало былью. Я училась у лучших преподавателей. Макс не платил.
Роман Олегович вылетел. Мы пошли, вместе, в школу; спортзал был наряжен. Билет на поезд был куплен. Его, из Москвы – сюда. В спортзале царило нечто. Девочки фотографировались. Лёха, посматривая на меня, диджеил над ноутбуком с колонками. Марк усмехнулся, на его посматривание. Я, вся им размеченная, в чёрном платье под горло (человек в футляре), чёрных колготках, чёрных шнурованных ботинках, со свежеокрашенными корнями чёрных волос, смотрела на него и только. Расслабленные жесты, спокойная уверенность. Больше нечего нарушать. Что бы он ни делал. Ему дозволено.
– Давай папу скорпами в акустике встретим? – предложила я.
– Можно, – согласился Марк. Мы танцевали. Ни на кого не глядя. Его рука на моей талии, мои ладони на его плечах. На нас, во все глаза, таращилось оно, оно не спало, но мы на оно не смотрели.
А потом позвонила тётя. И, вибрируя от слёз, сообщила: нет больше папки. Взорвался папка. Одни вы, сиротки. Идите домой. – В летнюю кухню к Скворцовым. К божеским правилам.
Марк стиснул зубы.
Марк позвонил Максу и спросил его: «Что теперь, в приют наследничков? Или на попечение ближайшей тётки?» Макс (хороший он всё-таки человек) заявил: «Ничего подобного. Приезжайте, и немедленно. Бери Марту, довези Марту, бери её в поезд, я вас здесь встречу». Я смутно помню этот эпизод. Вроде бы, мы стояли в школьном коридоре. Я стояла, как статуя, с сердцем в другом. Он, моё сердце, держал телефон у уха. Решение насущного помогало ему не выть. У него была я, о которой нужно заботиться. Его боль откладывалась на потом.
Мысль не укладывалась в голове. Женщина разорвалась в себе. Мужчину разорвало среди железа. Мальчик взял девочку за руку. Он трахал её, но демонстрировал не это: «Никто не тронет тебя, пока я жив».
Съехала с рельс, пожалуй, я уже тогда. Не вспомню и половины происходящего. Помню Марка. Разговор с тёткой. Её переговоры с Максом. Онлайн-покупку Марком билетов на поезд. Настояние проверить скрины на своём телефоне. Сборы. В тумане. Марку приходилось то и дело поглядывать на меня. Братом я его уже не называю, как несложно заметить. Я заблудилась среди тумана. Меня потряхивало. Я не отходила от него ни на шаг. Я боялась за него. Помним, про страх и желание (мысль, подкреплённая чувством).
Фиолетовое марево над фотографией. Нет, серьёзно. Не могу.
Это случилось перед поездом, когда мы пошли в киоск: купить сигарет.
Мужчина-мальчик, женщина-девочка. Дядя Гриша должен был отвезти нас на вокзал. Как встречал, так и отвезти. Всех нас: меня, Марка и наших призраков. В последний момент его отозвали куда-то. Как всегда: последний момент.
Мы сказали: «Всё хорошо, вызовем такси. Дойдём до магазина, купим еды в дорогу и оттуда уедем». Вещей взяли немного. Тётя Юля, чернобровая, полная и потерянная, вместе с дочерьми, не успели обернуться, как мы ушли. Попрощались и ушли. Марк сказал: «Его не вернёшь. Его нет. Это факт. Падение – факт. Наверняка, объявят траур. Он был, в падении, не один. Тебе и мне, нам бы… ладно, не буду. Ты и так всё знаешь».
Я сказала: «Марк, я люблю тебя. Так и не так. По-всякому». Он ответил тем же и поцеловал меня, как положено: рот в рот, до бездыханности. На проезжей части. Выдохнула. И вдохнула. Обняла его. Без слёз. Безо всего. Футболка над грудью, в вороте куртки (запах своего, не чужого, нужный носу), руки, меня закрывшие. Никогда не застёгивался. Жарко ему было.
