Помню, как навесила на себя гитару и держала у ног рюкзак. На бетонной плите возле ларька. Перекрёсток, у которого он стоял, не был оживлённым. Был гололёд. И, откуда ни возьмись, появилась машина. Здоровый грузовик. Вместе с девочкой. Четвёртой. Девочка крикнула: «Ребята, не уезжайте, подождите!» И дёрнула через дорогу. Именно в момент, когда грузовик поворачивал. Марк обернулся.
Что случилось дальше, было миражом. Я и моргнуть не успела.
Марк выскочил на дорогу и оттолкнул её от капота. Она упала назад. Хрустнули кости. Не её кости. Грузовик не остановился.
Я посмотрела на асфальт и увидела кровавое пятно. Мясо, органы, жилы, сухожилия, артерии, вены… Кровь была. Человека не было.
Я посмотрела на четвёртую и увидела… себя. С зелёной кожей. И улыбкой.
Кажется, я закричала.
Шаг и ещё шаг. Шагала пешком. Шла и ещё шла. Шла пешком на вокзал.
Марк, невредимый, догнал меня. Забрал тяжёлый рюкзак.
– Надорвёшься, – пожурил он. Повесил гитару себе через плечо. Я чувствовала её тяжесть на своём. Между нами не было разницы.
Вокруг пульсировала энергия.
Мы шли по обочине, снег блестел. Я, из всего мира, цеплялась за родинки. Лицо: над бровью, в переносице, на самом носу, под глазом, у подбородка. Пять. Шея: возле кадыка, вправо от ярёмной впадины и сбоку, к линии волос. Три. Косая чёлка, карие глаза. Нельзя, будучи кем-то, видеть его со стороны. Я видела.
– Марк, ты умер? – спросила я. На всякий случай.
– Марта, ты рехнулась? – спросил он.
– Нет, – уверенно ответила я, – со мной всё в порядке.
– Если хочешь удостовериться, можешь потрогать, – предложил, с прищуром.
Мне померещилось, что воздух рябит под пальцами. Прежде чем я коснулась тёплой щеки. Раскрасневшийся на морозе нос. Иней на ресницах. Живой.
Подошёл поезд. Мы загрузились в свой вагон. Марк пропустил меня вперёд с билетом и свидетельством о рождении.
Тётка позвонила. Кричала что-то в телефон, про смерть и про похороны. Мне не хотелось её слушать: сбросила звонок. Рельсы, шпалы. Красная лампочка на потолке.
Я подумала: «Красная». Я подумала: «Кровь». Я не верила в смерть Марка. В моём мире он не умирал.
