И увидел Руслан слева от себя прямо около углового, кухонного шкафа крупный город, обнесенный каменной крепостной стеной со множеством высоких башенок. Там за крепостной стеной поднимался, рос, а вырастая, мгновенно замирал, красивый город, где теснились каменные и деревянные дома, терема, лавки, мастерские, был в том городе и большой, чистый базар наполненный торговцами, торговками и покупателями. И там где-то в глубине этого города, где-то в самом центре, в самом сердце его, подле высокого, каменного, красивого терема стояла маленькая, деревянная украшенная золотым куполом и четырехугольным крыжом, ропата. А рядом с крепостной стеной недалеко от широкой, полноводной реки на низком холме находился идол Бога войны и битв, громовержца Перуна, сына самого Сварога, Сварожича великого! Мощные, крепкие ноги Бога, как и у всякого ратника, были железными, в руках он держал серебристую молнию украшенную рубинами и карбункулами. Одежда и лицо Перуна были искусно вырезаны из дерева, а голову прикрывал железный шлем, какой издревле носили русичи и славяне. И зрел Руслан, как свалили Бога, воины, облаченные в кольчуги и шлемы такие, какой был на Перуне. Зрел он, как привязали витыми веревками то, что веками почитали их предки, к конским хвостам, как поволокли кони Бога прямо с холма по рытвинам, впадинам, ямам, уступам и грязи… туда вниз к реке. Зрел Руслан, как били кнутами, кололи копьями с ромбовидными, острыми наконечниками в лицо великого громовержца Перуна воины. А когда кони вошли в реку по грудь и втащили Бога в воду, те воины… не воины, а в дикие невежды сорвали веревки. Неспешно они вывели из реки коней, и громогласно гогоча, потирая, точно испачканные в крови Перуна руки, стали толкать длинными палками Бога в глубины реки. Мощное, властное, никому не подчиняющееся течение великой реки подхватило то, что так злобно пытались уничтожить воины-нелюди, и, потянув за собой, понесло… а Руслан увидел, как из искусно вырезанных и нарисованных деревянных очей Бога, тонущих в зеленых водах, потекли на его деревянные щеки, потекли в эти безжалостные, холодные воды крупные, кровавые слезы. И видел Руслан стоящий на берегу русский народ… Простые люди: старики, мужчины, женщины, дети громко кричали, плакали, как всегда не смея вступиться за свою веру… Но мгновение спустя, все те же русские люди, только какие-то посеревшие, потемневшие толи от жизни, толи от предательства, уже сами стояли в этой реке, а одетые в золотые одеяния прикарии, брызгали, поливали и топили в этой хозяйке-реке все то, что не смогли утопить воины. И те люди… простые люди, не пожелавшие, побоявшиеся вступиться за веру предков, одевали на грудь крыжи, и плакали, плакали горючими, крупными бело-красными слезами.
Руслан глубоко вздохнул, потому как в груди не хватало воздуха, сердце увеличилось в несколько раз и заполнило всю левую сторону груди и тяжело бухая, протяжно стонало, и также протяжно стенала… Нет! Не стенала, а выла… выла, его голубо-черная душа, переживая духовную смерть народа с которым она навеки связана не только кровью, не только ее создателем ДажьБогом, но и тонкой, тонкой, будто паутинка — духовной жизнью.
Как только Руслан увидел — это крыжение, как только заглянул в лица несчастных, обездоленных и навеки ставших яремниками — людей, отвел он взгляд от реки, холма, где вновь начинался путь предательства, где в очередной раз все те же воины валили на землю Сварожича Перуна, привязывали веревки к конским хвостам, топили Бога в реке, а после под страхом смерти гнали народ на крыжение. И подавляя вырывающийся изо рта стон, слегка распрямив спину, которая от пережитого согнулась, словно подломившись, где-то в середине, заглянул туда…. вглубь города. Прямо в высокий, белый, каменный терем, прямо сквозь, искусно обрамленный по краям прекрасной резьбой по камню, оконный проем, прямо сквозь тонкое стекло, а может слюду — вовнутрь…. И углядел Руслан большую богато украшенную фресками залу, увидел он широкие столы, образующие полукруг, и уставленные явствами: мясом, дичью, выпечкой, крепким, хмельным питием, а на столах тех деревянные ложки, глиняные кувшины и блюда, а за столом восседают обряженные в парчу и шелка гости, воины и государь. Да недовольно поглядывают гости, воины, да и сам государь на простую утварь, и морщат они лбы, кривят губы. Но вот расправляет плечи государь — предатель веры, потому как сидящий рядом прикарий, в золотых одеяниях, податливо кивает головой, и тотчас подают к столу золотые чаши, кубки, ложки и блюда…. А миг спустя сверкают, блистают уж от этого слепящего золота и сами столы, и сами стены залы, и сам довольный, счастливый государь, и сами не менее довольные воины.
