– А ты? Ты была права, когда бросила мне вызов по поводу Бламстедского назначения?
– Очевидно, да, поскольку так сегодня решил суд.
Он отводит глаза, словно потерял нить и ищет ее где-то в комнате.
– Ты ненавидишь моих братьев.
– Нет. Я…
– Да! – торжествующе хохочет он. – Ты возненавидела их с того дня, как они прибыли в Лондон. Не трудись возражать. В тот день я прочел это в твоих глазах и до сих пор вижу твою злобу, когда появляются Уильям или Эмер. Но почему, Элеонора? За что ты их ненавидишь?
– Можешь спросить об этом своих братьев. Это они обращаются со мной, как с соперницей за твою любовь.
– Никакого соперничества нет, – рычит он.
– Ты слишком ясно дал это понять. – На ее глазах выступают слезы, и она отворачивается, чтобы их скрыть.
– По крайней мере, они не оспаривают каждое мое решение с таким вызовом, не унижают меня перед моими подданными.
– Да что ты знаешь об унижении? – огрызается она, повернувшись к нему. – Ты, который унизил меня перед всей Англией свой рыжей шлюхой!
У него выкатываются глаза, рот открывается и закрывается, как у выброшенной из воды рыбы.
– Сегодня я видела, как она шла по улице в мантии, которую я тебе подарила. Я подумала, кто-то из слуг украл ее! Но когда подошла…
– Ты подошла к ней? Бог мой, Элеонора!
– Да, а почему нет? Я вообразить не могла, что ты изменяешь мне, тем более с такой жалкой и дешевой потаскушкой.
Его лицо бледнеет, как рыбье подбрюшье:
– Ты обозналась. Это была чья-то другая мантия. Надеюсь, ты не устроила публичной сцены.
– Не оскорбляй меня.
Она поворачивается, выбегает из комнаты в свои покои, хватает разорванную мантию и бежит обратно. Он смотрит на жену, как будто кто-то – или что-то – умирает у него на глазах. Или уже умерло.
– Посмотри сам! – она бросает в него мантией.
Он осматривает ее, словно отыскивая путеводную нить, которая бы его оправдала.
– Как она могла порваться?
– Я сорвала ее с шеи этой шлюхи.
– Не может быть.
– Сорвала. Надо было изорвать ей морду, этой наглой
– Не могу поверить, что ты способна на такое. Разве подобает королеве так себя вести?
– А королю? Тебе пристало закатиться в самую клоаку королевства? Боже мой, если собираешься изменить мне, выбери благородную женщину или хотя бы кого-нибудь из наших служанок! Любая из них лучше бы подошла человеку, за которым я замужем!
– Кому-то все равно пришлось бы быть этим человеком.
Жилы у него на шее начинают пульсировать. Взгляд становится безумным. Элеонора понимает, что перегнула палку. Она ждет взрыва.
– Как далеко может зайти высокомерие женщины, если ее не остановить! – кричит король. – Я высылаю тебя из Лондона. Сейчас же!
– Зачем, чтобы встречаться с
– Убирайся. Сегодня же.
– Хочешь, чтобы я ушла? Правда? – Она прижимает руку к вздымающейся груди. – И куда мне идти?
– Как можно дальше от меня.
– Тогда… Тогда я останусь здесь, с детьми. А ты можешь ехать в Вестминстер.
– Я тебя прогоняю. Убирайся сегодня же прочь из Лондона и не возвращайся, пока я не разрешу. Если когда-нибудь такое случится.
Она садится на кровать, вцепившись в покрывало, приказывая себе дышать, но дыхания нет. Если он разведется с ней, она потеряет детей. И не сможет помогать им – потому что Генрих женится на другой, и его новая королева будет пестовать собственное потомство. Эдмунд не сможет стать королем Сицилии, потому что Генрих со своими бурными вспышками и импульсивными решениями наверняка упустит такую возможность. Эдуард потеряет Гасконь, которая достанется Ричарду Корнуоллскому. Ее дочь Беатриса выйдет за менее значительного человека, чем вышла бы при влиятельной матери.
– Генрих, не делай этого. – Она поднимает на него умоляющие глаза. – Дети нуждаются во мне. А ты нужен мне.
– Об этом ты должна была подумать до того, как оскорблять меня. Прежде чем присваивать мои права. И не думай по пути скрыться. Я конфискую твое золото и земли.
– Но куда я пойду?
– Какое мне дело куда? Отправляйся в Винчестер.
– В Винчестере для меня ничего нет, Генрих. – Ее голос звучит издалека, жалобно, как у ребенка, даже для ее ушей.
– Да, да, я отсылаю тебя в Винчестер. – Его ухмылка выглядит зловеще. – И навести там ждущего вступления в должность епископа. Мой брат Эмер будет несказанно рад тебя видеть.
Ко двору она и Карл прибыли последними, так как он отказался покидать Прованс, пока последний катар не будет сожжен и его прах не отправят в Рим, «чтобы заверить папу в нашей поддержке». Однако убить их ему казалось недостаточным – по настоянию Карла Беатриса вместе с ним смотрела, как их сжигают, чтобы никто не мог обвинить их двоих в ереси. Крики несчастных и тошнотворный сладковатый запах горящей плоти никогда не покинут ее – как и благодарность папы, пообещал Карл:
– Он отплатит нам в полной мере, любовь моя.
