Беатриса так и не поняла, как можно столь весело отнимать жизни, ведь ее отец был выдающимся воином, но в то же время оставался добр и мягок со своим народом. Да, он посылал папе войска для Альбигойской войны, но неохотно, и всю оставшуюся жизнь его мучили зверские пытки и убийство катаров. Если бы они пришли к Раймунду Беренгеру за помощью, как пришли к ней и Карлу, родители накормили бы их, выслушали рассказы об их бедах, предложили отказаться от еретических верований и принять религию Церкви, а потом отослали домой. Когда она сказала об этом Карлу, он рассмеялся:
– Твой отец до самой смерти прожил в бедности. Хочешь подобной судьбы?
Чтобы достичь величия, говорил Карл, нужно действовать жестоко. Нужно убивать, или убьют тебя. Нужно предавать других – даже сестер и братьев, как они с Карлом делают сейчас в своих тайных переговорах о сицилийском троне. Этот трон уже обещан сыну ее сестры Элеоноры Эдмунду. «Но он же маленький мальчик, а Церкви нужен на троне мужчина», – объяснял Карл.
Прежде всего семья, говорила мама. Беатриса никогда не подвергала это сомнению, но теперь задумывается: какая семья? У нее сестры на двух тронах, кузены, тети и дяди – на других.
Карл говорил:
– Я – твоя семья. Я и трое наших детей, и множество других, которых ты мне родишь.
Так он отвечает, когда она просит отдать Тараскон Марго.
Правда, больше не просит. Он избавился от просьб в тот день, когда на пути из Утремера домой к нему, весь дрожа, пришел королевский камердинер Бартоломё, потрясенный, как он сказал, ужасным зрелищем: королева Маргарита выбежала голая из своей каюты с горящей ночной рубашкой, а в ее постели лежал сенешаль Шампани мессир Жан де Жуанвиль. Сказать об этом королю Людовику означало бы разорвать его сердце, а сохранить в тайне – очевидная измена.
– Я ответил ему, что он правильно сделал, придя ко мне, – сказал в ту ночь Карл Беатрисе, ковыряя в зубах после ужина. – Людовику будет легче услышать об этом от брата.
– Но ты же не собираешься сказать ему!
Но, конечно, именно это он и собирался сделать. Карл был мальчиком, когда Маргарита появилась при дворе, маменькиным сынком. Он возненавидел Маргариту, потому что ее невзлюбила Бланка, и раздражал и доводил ее, пока она тоже не возненавидела его.
– Могу себе представить, как потрясен будет самый благочестивый король, узнав, что его жена – шлюха, – хихикнул Карл. – Надеюсь, он прогонит ее без промедления. Я давно любил в своих фантазиях увидеть госпожу Высокомерие на коленях, умоляющей о прощении.
– Он ее не прогонит. Она мать его детей.
– Тлетворное влияние должно быть искоренено. А ты не знала? Она прогнала мою мать из замка за то, что та читала им Псалтырь. Что ты такая мрачная, дорогая? Так ее любишь? А вот ей на тебя наплевать.
Беатриса вспоминает прохладную ладонь Маргариты у себя на горячем лбу, влажные салфетки, которые сестра клала ей на щеки и шею, когда она рожала в удушающей египетской жаре. Заботу и – да, любовь! – в ее глазах. Вспоминает Маргаритины кровотечения в лодке, которая везла их на встречу с египетской царицей, как она держала между ног полотенце, отжимала кровь в речные воды, а потом снова заправляла его в шаровары. Вспоминает, как гордо стояла она перед царицей Шаджар ад-Дурр, держась царственно, хотя и смертельно бледная, потому что ее кровь была на полотенце. Она спасла жизнь малютке Бланке и Людовику и не заслуживает изгнания, что бы ни думал Карл.
– Не говори королю про Маргариту и мессира Жана. Пожалуйста, Карл.
Он наклоняется, чтобы заглянуть под стул, поднимает подушку.
– Я ищу мою жену, прекрасную и безжалостную Беатрису Прованскую. Ты ее не видела?
– Карл, пожалуйста. Она моя сестра.
– И тогда она перестанет приставать к тебе с Тарасконом? Без королевства у нее не будет никакой власти. Папа Иннокентий швырнет ее петиции против нас в огонь. Только ради этого стоит огорчить моего брата, пусть его сердце и разорвется.
Он причмокнул, будто смакуя изысканное блюдо.
– Тебе не придется разрывать брату сердце, чтобы удержать Тараскон. – Она достала из стола пергамент, только что свернутый, с оттисками своего перстня-печатки на воске. – Я написала это письмо папе Григорию в поддержку притязаний моей сестры на Тараскон. И не посылала его, боясь твоей реакции.
– Мудрое решение.
– Как наследница Прованса, я могу дать указание папе передать Маргарите ее приданое. Я свидетельствую, что отец составлял завещание в предсмертной агонии, когда его ум помутился. По всей вероятности, он собирался оставить Тараскон ей, так как соблюдал свой договор с Францией, но в том состоянии забыл свое обе-щание.
– Как досадно.
Карл хватает документ и бросает его в огонь.
– У меня есть копия. Несколько копий. Одна из них вот здесь, – она стучит себя по лбу. – Я могу написать еще и еще – больше, чем ты можешь уничтожить.
