Маргарита идет на голоса, ее негодование возрастает, она готовится дать нагоняй конюху за то, что обижают королевских лошадей. Тот возражает, что бить лошадей необходимо, иначе из них не сделать хороших боевых коней, но Маргарита хорошо во всем разбирается и знает, как люди оправдывают свою жестокость.
– Куда вы, госпожа? Подождите меня! – кричит Жизель и чуть не натыкается на нее, когда Маргарита вдруг останавливается, закрыв лицо руками и раскрыв рот: перед ней на привязанной к стропилам веревке висит ее муж, голый и окровавленный; рыдая, он умоляет отпустить его, а конюх хлещет его кнутом.
От крика Жизели занесенная для очередного удара рука конюха замирает; теперь поражен он. Маргарита подбегает к нему, выхватывает кнут и начинает хлестать его по голове.
– Сейчас же освободи короля и приготовься к виселице! – рычит она.
Он достает из-за пояса длинный нож и одной рукой обрезает веревку, а другой поддерживает Людовика, пачкая свой камзол королевской кровью, затем укладывает короля лицом вниз на солому.
– Теперь уксусу, – бормочет Людовик, прежде чем лишиться чувств.
– Обычно он переносит это легче, – оправдывается конюх. – Вы пришли в неудачный день, госпожа.
Маргарита велит прикрыть наготу короля и требует от краснолицего конюха объяснений. Что тут происходит?
Он удивленно смотрит на нее:
– Вы не знали?
Не знала – чего? Он отводит глаза, проводит красной от крови рукой по своим длинным волосам.
– О бичевании короля.
«Бичевании короля»? Маргарита велит повторить эти слова, потом еще раз, словно он говорит на иностранном языке. Чтобы удостовериться, что этого языка она не знает.
– По чьему приказу? – спрашивает она, думая о Бланке.
– По чьему? По королевскому, – отвечает конюх.
Поняв, что королева ничего не знает, он приходит в себя. Качает головой и не может до конца поверить, что она правда оставалась в неведении. Он думал, всем при дворе известно о ежедневном бичевании короля.
– Иногда его духовник орудует кнутом, иногда я – с одобрения королевы-матери. Она говорит, что это очищает Его Милость от грехов.
Из-под одеяла Людовик слабым голосом зовет конюха и просит:
– Уксусу…
Конюх достает из кошеля на поясе пузырек, мочит уксусом губку и подходит к королю.
– Нет! – кричит Маргарита.
Он протягивает губку ей:
– Моя госпожа желает сделать это сама?
– Смочить раны уксусом? Боже, какая мука! У тебя нет сострадания?
– Уксус не для ран, а для губ, моя госпожа.
Маргарита выхватывает у него губку и пузырек и швыряет на пол, перед глазами у нее все плывет.
– Одень его, – велит она конюху, – и отведи в его покои.
Жизель снова кричит, прося подождать ее, но Маргарита, с хрустом топча замерзшую траву, бежит через зимний мертвый сад в замок, прямиком в детскую. Там она обнаруживает Бланку. Та сидит в кресле с маленьким Людовиком на коленях и читает ему из детской Псалтыри, хотя он еще толком не начал говорить.
– Отдайте моего сына, – требует Маргарита.
Она хватает его с коленей Бланки и обеими руками прижимает к себе. От Лулу пахнет медовым пирогом и молоком, а его толстые щечки мягки, как подушечки.
– Мама! – весело кричит Изабелла и бежит обхватить ее за ноги. Маргарита садится на стул и позволяет ей влезть на колени, вдыхая детскую пудру и примочки – запах невинности.
Бланка встает:
– Что с тобой? С ума сошла?
– Не я! – Маргаритин смех действительно звучит маниакально, даже для ее собственных ушей. Лулу плачет.
За дверью слышатся стоны Людовика и тихие увещевания конюха:
– Ну, еще несколько шагов, Ваша Милость. Нет, сегодня не будет уксуса. Ваша супруга запретила.
Маргарита испепеляет взглядом Бланку, а та, поняв, что случилось, сверкает глазами:
– Людовик – самый благочестивый человек в королевстве. Когда-нибудь его признают святым.
Маргарита зовет няню.
– Мы с Лулу закончили наше чтение, – говорит Бланка, и Дениза забирает ребенка. Когда она уходит, Маргарита поворачивается к свекрови:
– Королева-мать, пришла пора вам уехать.
Бланка изгибает нарисованную бровь:
– Теперь во дворце ты приказываешь мне?
– Нет, я велю вам его покинуть.
– Вот как! – презрительно смеется она. – Ты здесь самая главная и могущественная?
– Вы достаточно навредили моей семье. Более чем достаточно.
– Когда учила моих детей благочестию? Тебе оно тоже бы не помешало. Я все жду свидетельства твоей «приятной веры».
– А что приятного в этих ваших постах, муках и самоистязании? – повышает голос Маргарита.
– Конечно, даже сторонники катаров чувствуют сострадание к мукам Господа.
– А у вас есть сострадание к собственному сыну? Впрочем, вы не проявили сострадания и к его отцу.
Рука Бланки взметнулась к горлу. Смех, безумный и визгливый, как сигнал тревоги, прозвенел только для Маргариты. Что она наделала? Такое чувство, будто она копила деньги для особой покупки, а потом проиграла их в кости. Только это не игра в кости. Да, это игра, но другого рода: не кости, а скорее шахматы, и она не проиграла, и не проиграет. Бланка не испортит ее детей, как испортила своих.
– Не знаю, о чем это ты, – говорит Бланка, вновь обретя голос.
