Теперь вульгарная ухмылка исчезла с лица Гастона де Беарна. Петушиная заносчивость в его голосе сменилась горестной дрожью. Элеоноре хочется заткнуть уши. Симон, говорит он, привязывал к рукам людей свечи, так что пальцы горели вместе со свечным салом. Он вводил уксус им в кровь и любовался, как они корчатся и кричат. Он связывал им руки за спиной и прикреплял к их ногам тяжелые железные чушки, а затем подвешивал несчастных к стропилам, вытягивая руки из суставов.
– Если эти рассказы – правда, то как же вы улизнули невредимым? – не выдерживает она, прерывая его перечень. – Ведь вы, в конце концов, предводитель гасконского мятежа.
Он склоняет перед ней голову:
– Не знаю, но могу высказать догадку.
Она снова обращается к Симону. Его глаза блестят, холодные, как кремень:
– Я избавил его от пыток из уважения к вам, моя госпожа.
Значит, он признает пытки. Элеонора откидывается на спинку трона. Что произошло с Симоном? Некогда благородный человек и верный друг, он утратил и то и другое, прибегнув к этим страшным – запрещенным – карам. И теперь ожидает, что ее кузена повесят за измену. Это испытание? Если так, то Симон его не выдерживает. И все же ей нужно сохранить его дружбу. Сейчас необходимо, чтобы он был на ее стороне. Он нужен ей как никогда.
– Вы хотели знать, что там происходит, – говорит Симон. – Вы хотели порядка. Вы хотели, чтобы собирались налоги. Вы получили все это, и к тому же к вам доставлен глава мятежников.
– Разве мы вправе удерживать его после всех этих рассказов о твоих бесчинствах? – орет Генрих. – Как ты не понимаешь? Таким обращением с почитаемым в Гаскони человеком ты вызвал к нам ненависть, какой не было раньше. Что же касается налогов, собранное даже не приближается к тому, что ты потратил без всякой пользы. Ты впустую занял наше время, растратил наши деньги и испортил добрые отношения с гасконцами.
– Гасконцы – лжецы и предатели. – Взгляд Симона обегает зал. Его глаза, пронзительно-голубые, как небо за грозовыми тучами, на мгновение ловят Элеонорин взгляд, прежде чем упереться в Гастона.
– Я их серьезно предупредил. Теперь они знают, что их ожидает, если они продолжат грабить и насиловать, если будут и дальше поджигать дома сторонников Англии. И я ничего не делал без одобрения парламента.
Он достает документ, подписанный главами совета баронов.
Элеонора чувствует облегчение: Симон действовал с санкции совета. Суду придется оправдать его.
– Смотрите! – с торжествующей усмешкой Монфор размахивает перед носом Генриха другим пергаментом – подписанным королем договором о назначении Симона наместником Гаскони на семь лет с обещанием возмещать ему расходы на укрепление замков герцог-ства.
– Я не пробыл там и трех лет, и уже мне не хватает средств на эти работы. – Он замолкает, а потом громким властным голосом добавляет: – Я требую, чтобы мне выплатили все деньги, потраченные у вас на службе.
Лицо Генриха краснеет, потом багровеет. Глаза выкатываются. Губы сжаты так, что побелели. У Элеоноры захватывает дыхание. Она, Генрих и их канцлер сэр Джон Монселл потратили не один час, составляя этот договор; потом она несколько часов убеждала Симона принять его.
– Генрих не заплатит, – сказал он тогда.
Если бы он опустил глаза! Возможно, изъявление покорности даст ему то, чего он хочет. Но Симон дерзко смотрит на короля, как на равного, – хуже того: как суровый отец на расшалившееся дитя.
Генрих видит эти глаза, и его взгляд твердеет.
– Нет, – говорит он, – я не выполню этих обе-щаний.
В зале раздается немой вздох.
– Я никогда не давал разрешения на зверства против народа Гаскони – народа, который служит мне и полагается на меня, а их герцог ради правосудия не использует насилие и пытки. Ты обманул меня, и теперь я обману тебя. Ты не получишь от меня денег.
Симон шагает вперед, оттолкнув королевскую стражу, которая пытается удержать его.
– Обманул! Это ложь, – кричит он. – Не будь вы моим сувереном, это был бы роковой час для вас.
Элеонора вцепляется в подлокотники трона, чувствуя, что может упасть с него. Генрих тоже ошеломлен и ничего не говорит. Приняв их молчание за признак слабости, Симон снова шагает вперед и тычет пальцем в Генриха:
– После такой лжи кто поверит, что вы христианин?
Элеонора выпрямляется на троне. Симон зашел слишком далеко.
– Довольно, сэр Симон!
– Вы когда-нибудь ходите на исповедь? – продолжает тот, обращаясь к Генриху.
– Не отвечай ему! – говорит мужу Элеонора.
Она понимает игру Симона и видит его словесные ловушки. Вся напряглась, как раньше при сомнениях в законности ее брака, и не хочет видеть, как Генриха выставят дураком.
– Я хожу на исповедь, – с оттенком гордости отвечает Генрих.
– Тогда скажи мне, о король: какой смысл исповеди, – Симон оборачивается лицом к публике, – без раскаяния?
Он скрещивает руки на груди, довольный собой, несмотря на все, что только что потерял: дружбу Элеоноры, расположение короля, власть над Гасконью.
Генрих вскакивает:
