Если мне не изменяет память, Рита Хэйворт провисела у Энди в камере до пятьдесят пятого. Затем появилась Мэрилин Монро – из фильма «Зуд седьмого года», тот кадр, где она стоит на решетчатом люке в метро и теплая воздушная струя вздувает юбку. Мэрилин продержалась до шестидесятого года, и края плаката сильно истрепались, когда ее заменила Джейн Мэнсфилд. У Джейн был не бюст, а, извиняюсь за выражение, коровье вымя. Не прошло и года, как ей на смену пришла английская актриса… кажется, Хэйзел Корт, хотя тут я могу ошибиться. В шестьдесят шестом она сдала свои полномочия, и в законные права вступила Рэкел Уэлч, с которой Энди прожил рекордный срок – шесть лет. Последней в этом ряду оказалась красотка Линда Ронстадт, исполнительница песен в стиле кантри-рок.
Однажды я его спросил, что значат для него эти плакаты. Он как-то странно, с удивлением посмотрел на меня.
– Наверно, то же самое, что они значат для любого заключенного, – сказал он. – Свободу. Глядя на красивую женщину, испытываешь такое чувство, будто ты вот сейчас… ну, может быть, не сейчас, когда-нибудь… шагнешь сквозь этот плакат и окажешься с ней рядом. Свободный как пташка. Я даже догадываюсь, почему мне больше других нравилась Рэкел Уэлч. Дело было не в ней, а в песчаном пляже, на котором она стояла. Какой-нибудь Мексиканский залив. Тихое место, где ты слышишь собственные мысли. Разве у тебя, Ред, не возникало такое чувство? Что можно шагнуть сквозь плакат?
Я ответил, что никогда об этом так не думал.
– Надеюсь, ты когда-нибудь поймешь, что я имел в виду, – сказал он. И как в воду глядел. Много лет спустя я хорошо понял, что он имел в виду. И тогда я первым делом вспомнил слова Вождя о том, какая холодрыга была в камере Энди Дюфрена.
В конце марта или в начале апреля шестьдесят третьего Энди пережил страшное потрясение. Я говорил вам, что он обладал способностью, которой так не хватает всем (и мне в том числе) заключенным. Назовите это душевным равновесием или внутренним покоем, а может, это вера, мощная и непоколебимая, в то, что когда-нибудь затянувшемуся кошмару придет конец. Назовите как хотите, факт остается фактом: Энди Дюфрен никогда не терял присутствия духа. Им не овладевало мрачное отчаяние, которое рано или поздно испытывает всякий, кто осужден к пожизненному. Нет, он никогда не поддавался чувству безысходности. По крайней мере, до весны шестьдесят третьего.
К тому времени у нас появился новый начальник тюрьмы – Сэмюэл Нортон. Насколько мне известно, этого человека никто и никогда не видел улыбающимся. На груди вот уже тридцать лет он носил значок Элиотовской церкви адвентистов седьмого дня. Его главным вкладом в жизнь нашего святого семейства был строгий контроль за тем, чтобы каждый новоприбывший получал Новый Завет. На столе у него стояла дощечка с золотыми буквами: ХРИСТОС МОЙ СПАСИТЕЛЬ. На стене висела вышивка, работа его жены, с афоризмом: ГРЯДЕТ СУД БОЖИЙ, И НИКТО НЕ СПАСЕТСЯ. Это мы почувствовали сразу печенками. Божий суд, показалось нам, уже пришел, и нам остается только признать, что скала нас не спрячет и сухое дерево не укроет. У преподобного Сэма Нортона цитатка из Библии была припасена на все случаи жизни. Если вы столкнетесь с таким типом, мой вам совет: прикройте свое мужское хозяйство и улыбайтесь до ушей.
В лазарете стало не так тесно, как при Греге Стаммасе, а тайные захоронения при луне, насколько я могу судить, и вовсе прекратились, однако это еще не значит, что Нортон был противником наказаний. Камеры для штрафников никогда не пустовали. Люди теряли зубы не от побоев, а от частого сидения на хлебе и воде. Заключенные говорили: «Сэм Нортон опять прописал лечебное голодание».
Большего лицемера на таком посту я в жизни своей не видел. Рэкет, о котором я упомянул, продолжал набирать обороты, но Сэм Нортон расцветил его новыми красками. Энди был в курсе событий. Он был со мной откровенен и посвятил меня в некоторые детали. Когда он о них рассказывал, на лице его появлялась гримаса, полубрезгливая, полунасмешливая, словно речь шла о каком-то уродливом и ненасытном насекомом, чьи ненасытность и уродство скорее все же комичны, чем ужасны.
Не кто иной, как Сэм Нортон разработал программу «Право бесправных» – об этом, если помните, писали лет шестнадцать-семнадцать назад даже в «Ньюсуике». Пресса подавала это как большое достижение в деле практического перевоспитания преступников и их скорейшего возвращения к нормальной жизни. Теперь заключенные заготовляли балансовую древесину, ремонтировали мосты и дороги, строили овощехранилища. Первооткрывателя Нортона с разъяснениями его революционного метода стали наперебой приглашать к себе клубы «Ротари» и «Кивани», особенно после появления его фотографии в «Ньюсуике». У нас эту программу окрестили «Мартышкин труд», вот только я не помню, чтобы кого-нибудь из зэков пригласили хоть в один бизнес-клуб, где бы он мог высказать несколько иную точку зрения.
